Хён Гонхён, ставший свидетелем не столь приятной ситуации, продолжал стоять на том же месте и смотрел на меня сверху вниз. Его рубашка пастельных тонов, слегка обнажающая часть его ключицы, слишком хорошо гармонировала с непринуждённой улыбкой.
– Всю жизнь… это она сейчас мне сказала?
Нет. Это я трус. И именно мне предназначались её слова, твердящие убегать всю оставшуюся жизнь. Я даже не успел задуматься над смыслом его слов, как Хён Гонхён уже сменил тему. Неожиданно он поднял руку и пальцем указал на своё правое ухо.
– Вот тут, здесь кровь.
Когда я небрежно провёл рукой, ухо отозвалось тупой болью. Однако прежде чем я заметил кровь на своих пальцах, мой взгляд привлекли гладкие, протянутые ко мне пальцы Хён Гонхёна.
– Хм… от серьёзных отношений не жди ничего хорошего.
Совет обольстителя, знаменитого на весь институт. Хён Гонхён повернулся и бросил взгляд в сторону магазина, освещённого лишь дежурными огнями.
– Уже закончили?
– Вы же упоминали, что хотите купить сигареты. Я открою.
Я пошарил в кармане, достал ключ и вставил его в верхнюю часть стеклянной двери магазина. Затем прошёл к прилавку, включил флуоресцентную лампу и обернулся.
– Какие именно?
Несмотря на то, что я продавал сигареты по десять раз на дню – всё равно никак не мог запомнить марку тех, которые предпочитал Хён Гонхён.
– Мальборо Лайт.
Подходящий ему выбор: не слишком мягкие, но и не крепкие. Это вполне соответствовало Хён Гонхёну. Получив сдачу вместе с сигаретами, молодой человек направился к выходу из магазина. Затем замер, посмотрев в сторону выключенных фар своей машины, словно задумавшись о чём-то. Должно быть, он колебался из-за чего-то, прежде чем принять окончательное решение. Лично я настолько вымотался за эти дни – и физически, и морально, что единственное, о чём мог думать – это как бы поскорее отправиться домой. Посчитав, что Хён Гонхёну более ничего не нужно, я выключил флуоресцентный свет и закрыл двери магазина.
Однако, когда мы вышли на улицу, тот не направился к своей машине, а обратился ко мне:
– Похоже, даже если убегать, легче не становится.
– А?
Мне пришлось переспросить, чтобы убедиться то, что я правильно его расслышал.
– Потому что сейчас вы выглядите таким же подавленным, как и я.
Хотя вопреки сказанному, на его всё ещё улыбающемся лице не было и следа меланхолии. Более того, за это короткое время, он, похоже, уже окончательно принял решение и вернулся к своему привычному беззаботному выражению.
– Вы не выглядите таким уж подавленным.
Гонхён Хён поднял руку и погладил свой подбородок. Задумчиво провёл рукой по щеке, словно только сейчас осознав, что улыбается.
– Знаете ли вы хороший способ поднять настроение?
– Думаю… сон?
На самом деле, это была не самая лучшая идея. Сон в состоянии депрессии являлся самым крайним вариантом бегства от реальности. Молодой человек слегка наклонил голову, будто его не удовлетворил мой ответ.
– Вам нравится классическая музыка?
Вопрос казался неуместным в данный момент. Но у меня не было причин не ответить на него:
– Редко с ней сталкивался.
– Но вы и не сказали, что вам не нравится. Раз уж сегодня я не сдержал своё обещание, взамен подскажу хороший способ взбодриться. Давайте немного развеемся вместе.
Он мягко подтолкнул меня в спину в сторону припаркованной машины. Это была та самая роскошная иномарка, о которой ранее упоминал менеджер магазина. И она казалась совсем не подходящей для нашей возрастной группы. Слишком уж старомодный седан, словно кто-то позаимствовал машину у своего отца. Однако, взглянув на Хён Гонхёна за рулём, я понял, что смотрится он вполне естественно. В конце концов, даже на первый взгляд внешне он выглядел так, будто не имел никакого отношения к пианино. Открыв пассажирскую дверь, молодой человек позвал меня:
– Садитесь.
Ехать в этой дорогой машине совсем не хотелось.
Когда я, задумавшись, помассировал горящее ухо, заметил, что на пальцах остались капли крови. Сонбэ ударила меня с удивительной силой для таких маленьких рук. Я встречался с Хёджин сонбэ чуть больше месяца. Она первой призналась в своих чувствах, будучи старше меня на три года, а я, которому недавно исполнилось двадцать, без раздумий принял их. Довольно эгоистичный поступок с моей стороны: на тот момент я был не более чем бедным студентом, у которого не имелось ни времени на свидания, ни денег, ни машины, чтобы отвезти её домой. У такого как я и сонбэ, выросшей в богатой семье, не было ничего общего. В конце концов, я сбежал, пока не успел переломать конечности в погоне за аистом [1]. Однако даже при расставании не смог сказать ей истинную причину. Впрочем, глядя на сонбэ сегодня, казалось, что она уже обо всём догадалась.
[п/п: кор. поговорка в значении “когда кто-то пытается подражать тем, кто превосходит его по возможностям или статусу, но в итоге только вредит себе”]
Несмотря на краткость наших отношений, Хёджин сонбэ никогда ничего у меня не просила. Я даже не сводил её в самый обычный ресторан. Разумеется, я мечтал построить тёплые семейные отношения. Однако на тот момент у меня не имелось ни гроша за душой, я был эгоистичным человеком, который брал от сонбэ больше, чем мог дать взамен. Она заслуживала кого-то своего уровня, если не выше – человека, который бы не только брал у неё, но и отдавал.
Опустив взгляд на открытое пассажирское сиденье, я подумал: наверняка, у Хён Гонхёна нет таких забот. В памяти вдруг всплыл его задумчивый взгляд, направленный в сторону машины. Отчего-то в тот момент его улыбка выглядела более печальной, чем моё выражение лица. И в отличие от меня, привыкшего к одиночеству, он казался по-настоящему одиноким. Поражённый собственным мыслям, я прекратил об этом размышлять. Кто кому здесь сочувствует? Если бы не Хёджин сонбэ, Хён Гонхён вряд ли предложил бы мне пойти развеяться. Возможно, он бы позвал кого-нибудь другого. Однако я понимал, что даже вернувшись домой и хорошо выспавшись, я вряд ли почувствовал бы себя лучше.
"А вдруг Хён Гонхён действительно знал хороший способ развеять тоску и поделится им со мной?". В итоге, погружённый в свои мысли, я сел в машину.
– Считайте, что это наш ужин. Теперь мы в расчёте.
Этот вариант был определённо лучше, чем совместный ужин в неловкой атмосфере. Хён Гонхён, завёл двигатель и кивнул, соглашаясь. Мягкость сидений – совершенно несравнимая с мягкими подушками в комнате отдыхе – приятно обволокла моё тело. Я мысленно восхитился, осмотрев салон, который внутри оказался таким же просторным, как и казалось снаружи. Если взять две такие машины, то по размеру получится площадь моей комнаты на чердаке. Похоже, менеджер магазина не ошибся, когда сказал, что это авто стоимостью в дом. Хён Гонхён уверенно вёл по знакомому маршруту. Я же молча смотрел в окно, несколько недоумевая. Прошло всего пару минут – и мы уже оказались на знакомой парковке университета.
Припарковавшись, Хён Гонхён вышел из машины. Я же задавался вопросом: неужели в университете, который я посещал каждый день, есть что-то, что я не замечал до этого и что могло бы меня порадовать? Разумеется, нет. Убедившись, что я тоже вышел, Хён Гонхён направился к зданию. А ближайшей постройкой к университетской парковке был именно Сангак-хол. Молодой человек остановился перед входом и оглянулся на меня. Несмотря на раннее утро, двери здания были открыты. Хён Гонхён жестом пригласил меня следовать за ним, и мы пересекли вестибюль, поднявшись по центральной лестнице. Коридор на втором этаже был ярко освещён, но в каждой репетиционной был выключен свет, что придавало этому месту мрачности. Хён Гонхён прошёл до конца коридора и открыл дверь аудитории, из которого однажды мне уже довелось слышать его игру. Как только в тёмной комнате вспыхнул свет, гладкая поверхность чёрного фортепиано отразилась мягким блеском.
Хён Гонхён остановился перед инструментом и произнёс:
– Входите и закройте дверь.
Только после того, как он сел за пианино, жестом пригласил меня подойти. Но я не намеревался садиться рядом, поэтому остановился на шаг от него. Ранее он говорил, что заехал в магазин по пути… Он имел в виду это место? Лечить тоску исполнением классики – весьма изысканный способ.
Тем временем Хён Гонхён поднял крышку фортепиано, убрал длинную красную ткань и повернулся ко мне.
– Вам повезло, Шим Чхонсун. Моя игра стоит куда дороже простого ужина.
Несмотря на то, что голос звучал надменно, в его словах сквозила лёгкая насмешка, придавая им неожиданную человечность.
– Есть какие-то пожелания?
Я никогда не слушал классику, чтобы развеять тоску. Подобное увлечение скорее подходило Хён Гонхёну или Хёджин сонбэ, но никак не мне. Поэтому ответил:
– Что угодно…
– М-м… теперь мне расхотелось играть.
– Тогда что-нибудь хорошее?
– Ха-ха, хорошее? Пожалуй, это самый сложный запрос, – усмехнулся парень.
А затем коснулся белоснежных клавиш, пробежав по ним кончиками пальцев. Он перебирал клавиши, играя короткие фрагменты, словно предлагая мне самому выбрать, какая композиция придётся по душе. Я просто слушал, не пытаясь разобраться, что именно он играет, пока внезапно не уловил знакомый мотив. Тот самый, что не выходил из головы с тех пор, как услышал его по радио прошлой ночью. Должно быть, существовало десятки, если не сотни классических произведений – так что это показалось мне удивительным совпадением.
– Сейчас… вот эту мелодию.
Хён Гонхён, который до этого расслабленно сидел и лениво скользил одной рукой по клавишам, выпрямился, приняв более сосредоточенную позу. Мне же вдруг вспомнился случай, когда я услышал на улице потрясающую песню и довольно долго искал её название. Однако в этот раз рядом оказался тот, кто мог без труда подсказать мне её название. И прежде чем он начал играть, я спросил:
– Как называется эта композиция?
Хён Гонхён усилил нажим на низкие ноты, углубляя звучание, и ответил:
– «Страсть».
Его голос был далёк от страстного. Мягкий тембр словно намекал, что страсть бывает разной. Как только зазвучала музыка, я застыл, не в силах оторвать взгляда. В тот момент, когда рука, скользившая вниз по высоким нотам, достигла самого низа – другая рука, опустившаяся прежде, поднялась и прошлась по клавишам, словно по глади воды. Всё, что я видел – пальцы, нажимающие на клавиши и плавно скользящие по фортепиано. Я неосознанно подошёл ближе. Хён Гонхён поднял на меня взгляд. Уголки его губ были приподняты, но не столь заметно, как в магазине, а скорее едва уловимо, однако теперь его улыбка выглядела более расслабленной и естественной. Впервые мне показалось, что мужчина за фортепиано по-настоящему прекрасен – он играл без нот, не глядя на клавиши, и мелодия текла плавно, без единой заминки. Он вновь отвернулся обратно к фортепиано, а его взгляд, направленный на инструмент, стал более рассеянным. Улыбка, лишь пару мгновений назад тронувшая его губы, исчезла, будто её никогда и не было.
“Хён Гонхён и правда собирается взять академ?” – внезапно в голове всплыли слова одной из студенток, которые случайно подслушал в комнате отдыха.
И хотя я слышал эту мелодию вчера по радио, тогда она не вызвала у меня таких эмоций. На мгновение я почувствовал себя лодочником, унесённым бушующими волнами, неспособным удержаться на плаву. Голова закружилась, словно от приступа морской болезни. Мне хотелось опереться на пианино, но я побоялся помешать игре. Гонхён не просто плавно играл, следуя партитуре и позволяя мелодии течь самой по себе – он вёл её за собой, полностью ею управляя.
Это была его страсть.
И когда музыка смолкла, он вновь посмотрел на меня. Мне стоило бы аплодировать или хотя бы произнести слова восхищения, но я не смог сделать ни того, ни другого.
– Ну как?
В его голосе не было самоуверенности. Он спрашивал не о своём мастерстве, а о моём состоянии.
И честно говоря, слушая его игру, я ни на секунду не вспомнил о Хёджин сонбэ. В тот момент Хён Гонхён играл не только на пианино, но и на струнах моей души.
– Садись, не стой [2].
[п/п: с этого момента и далее Хён Гонхён переходит на “ты”]
Он кивнул на складной стул у окна. Я разложил скрипучую металлическую конструкцию и сел спиной к окну. Гонхёна, похоже, не волновало, отвечу ли я на его вопрос. Мне вдруг пришло в голову, что, возможно, все, кто слышал выступление Хён Гонхёна, так же как и я, испытывали то же завораживающее оцепенение.
– «Концерт для двух депрессивных парней». Звучит неплохо, согласись?
Я послушал только одну композицию в его исполнении, но уже почувствовал, что мы стали ближе. И это было не просто ощущение. Только теперь я осознал, что слова Хён Гонхёна, обращённые ко мне, стали звучать более непринуждённо. А формальности, которые мы соблюдали до того, как его страсть утихла, теперь казались разговорами из далёкого прошлого.
– «Аппассионата» Бетховена [3] немного необычная, не правда ли?
[п/п: итал. Appassionato — воодушевлённо, страстно, живо]
Я честно ответил, что чувствовал:
– Кажется… несколько мрачной.
Хён Гонхён улыбнулся, словно его удивил мой ответ.
– Страсть – это о внутреннем конфликте души. У Бетховена была женщина, которую он любил. Но в то же время испытывал влечение к другой – её полной противоположности. Полной чувственности. В итоге композитор метался между умиротворённой и необузданной красотой. Хотя всё это лишь предположения потомков – кто знает, какова истина на самом деле?
Я искренне не понимал, как можно любить двух людей одновременно.
– Странный.
– Ты прав. Он чудак. Именно это и делает композицию такой притягательной.
Моё знание о Бетховене ограничивалось лишь поверхностными фактами, что он был гениальным, но глухим композитором. Поэтому вполне естественно, что меня восхищал не столько автор произведения, сколько её исполнитель.
– Ты берёшь академ?
Это случилось в одно мгновение. Я и сам не успел осознать, как произнёс это вслух, и не смог скрыть своего замешательства. Хён Гонхён от неожиданности широко распахнул глаза, удивлённый не меньше моего.
«Почему ты так хорошо играешь?». «Это и есть врождённый талант?»... Среди множества вопросов, которые крутились в моей голове, вырвался именно тот, который беспокоил меня больше всего.
Гонхён опустил взгляд на свои утончённые руки. Они застыли над клавишами, гармонично вписываясь в образ классического инструмента, хотя, мне казалось, что и баскетбольный мяч в них смотрелся бы столько же естественно.
– Нет.
Когда он отвечал, его профиль скрывался в тени волос, не давая разглядеть выражение лица.
Вскоре молодой человек снова опустил пальцы на клавиши. Эта мелодия звучала медленнее, чем страсть, и создавалось впечатление, что стоит погрузиться в неё чуть глубже, и можно утонуть в печали. Казалось, клавиши – хрупкое стекло, которое могло разбиться от одного неосторожного движения. Поэтому, сам того не замечая, я затаил дыхание, боясь нарушить хрупкость момента. За окном царила кромешная тьма, а отсутствие луны на небе предвещало скорый дождь.
Это случилось в тот момент, когда я собирался откинуться на жёсткую спинку стула. Посторонний звук ворвался в льющуюся мелодию. Глухая механическая вибрация, пробиваясь сквозь ткань, грязно вмешалась в чистоту звучания. Хён Гонхён прервал игру и достал из кармана свой мобильный. Посмотрев на экран, обратился ко мне:
– Похоже, на этом концерт окончен.
Я тоже достал часы, которые лежали у меня в кармане. Было уже почти три ночи. Абсурдная мысль о том, что я бы не отказался заснуть под его игру, на мгновение мелькнула в голове. Но я тут же её отбросил. Хён Гонхён аккуратно накрыл красной тканью клавиши, а затем опустил чёрную лакированную крышку. Поднявшись, я аккуратно сложил стул и поставил его на место.
– Спасибо, я насладился игрой.
– Шопен. Ноктюрн №15. Или просто «Ноктюрн».
Он сказал название композиции, и даже не взглянув на всё ещё вибрирующий телефон, просто отключил его.
– Если представится случай, дослушай до конца. Может, тоска и отпустит. Хотя мне тут кое-что помешало, – произнёс он с улыбкой.
И только сейчас я осознал.
Он улыбался с горечью. Я мог бы просто уйти домой, но, возможно, именно эта горькая улыбка заставила меня последовать за ним. Гонхён, не оглядываясь, вышел в коридор и погасил свет в репетиционном классе. Я невольно удивился: дверь осталась незапертой. Но, поразмыслив, понял, что в этом нет ничего странного. Репетиционные комнаты были доступны каждому. И всё же отчего-то репетиционная номер 15 казалась исключительной собственностью Хён Гонхёна. Хотя здание оставалось открытым, в это время здесь никого не было, и в воздухе застыла гнетущая тишина. Когда мы вышли в холл, спускаясь по мраморной лестнице, молодой человек вдруг спросил:
– Ты встречался с Хёджин сонбэ?
Тон его речи звучал несерьёзно. Это был вопрос, заданный не из любопытства, а скорее чтобы нарушить давящая молчание.
– В прошлом году, недолго.
– Неожиданно. Я думал, ты из тех, кто не умеет отказывать, но, на удивление довольно холодно поставил между вами точку.
Возможно, именно из-за моей добродушной внешности, нередко находились те, у кого, как и у Хён Гонхёна, складывалось обо мне ошибочное мнение. Да, я не особо любил отказывать, но это не означало, что слепо шёл на поводу у чужих прихотей.
– Не хочу давать ложных надежд.
– Тоже верно. Тем не менее, похоже, тебе нравилась сонбэ?
Странный вопрос.
– Разве имеет смысл встречаться с человеком, если он тебе не нравится?
– Вот как? У меня нет такого опыта, так что не знаю.
– Ты не в отношениях?
– Имеешь в виду что-то вроде того, что было между тобой и Хёджин сонбэ?
Я кивнул, глядя в сторону машины Хён Гонхёна, припаркованной на стоянке.
– Если ты об этом, то нет. Не хочу давать ложных надежд.
Он повторил мои же слова, но почему-то смысл казался совершенно противоположным. Хён Гонхён нажал кнопку на смарт-ключе, и замок на двери щёлкнул. Когда он открыл дверь со стороны водителя, я произнёс:
– Спасибо за сегодня.
– Садись, подвезу.
– Всё в порядке, хочу немного прогуляться.
Я думал, Хён Гонхён будет настаивать, но ошибся. С того самого момента, как телефон прервал его выступление, исчезло и то мимолётное чувство сближения. Ту улыбку, которую я увидел перед круглосуточным и которая показалась мне пропитанная опустошением, тоже исчезла. Или, может, я с самого начала заблуждался.
– Я пойду, – попрощался с ним через открытое окно.
Его рука, покоящаяся на руле, сжимала телефон. Судя по загоревшемуся дисплею, он только что включил его. Не отрывая взгляда от экрана, Хён Гонхён произнёс:
– Давай. Ещё увидимся.
Прижав телефон к уху, молодой человек поднял стекло. И я уже не слышал, о чём он говорил. Когда я дошёл до середины парковки, мимо пронеёсся элегантный седан. Сквозь тёмную тонировку невозможно было разглядеть, кто находится внутри.
Я полагал, он из тех, кто просто игнорирует звонки, мешающие его игре, но, похоже, и это было не так.
В памяти до сих пор ярко всплывала сцена, как он задёргивает занавеску перед болтающими студентками у его репетиционной. Хён Гонхён говорил, что Бетховен был человеком переменчивого нрава, но, похоже, в этом он ему не уступал. В этот момент слова о притягательности вдруг обрели смысл. Пока я шёл домой, его игра снова и снова звучала в ушах. Стоило только закрыть глаза, и перед мысленным взором возникал образ Хён Гонхёна за фортепиано. Думаю, следовало выразиться иначе. Это было не просто привлекательно, а скорее завораживающе. Даже далёкий от классической музыки человек наверняка был бы пленён его исполнением. Что уж тогда говорить о противоположном поле.
– 15 ноктюрн Шопена.
Я повторял это снова и снова, словно боялся забыть номер произведения. Меня не переставало удивлять, как мелодия, наполненная тоской и отчаянием, дарила облегчение.
Вернувшись в свою комнату на чердаке, я бросил сумку в угол.
– Надеюсь, дождя не будет.
Голос эхом отразился от стен комнаты, такой же тихой, как и здание университета этим ранним утром. Комнаты, в которой не было ни радио, ни телевизора. Используемая только для сна. После жизни в приюте, где детский плач не смолкал ни на секунду, мне потребовалось немало времени, чтобы привыкнуть к жизни в абсолютной тишине. И всё же порой, в такие моменты, я ловил себя на мысли, что скучаю по тем тихим, сонным всхлипам на рассвете.
Быть одиноким среди людей и быть одиноким в пустой комнате – казалось бы, одно и то же, но на деле совершенно разные вещи. Одиночество, в котором не на кого опереться, сопоставимо страху. Всё приходилось решать самому, от начала и до конца – всё равно что выживать в одиночку на необитаемом острове. Но теперь, по крайней мере, я меньше переживал об оплате аренды и коммунальных услуг – чем в первые месяцы самостоятельной жизни. Теперь я мог найти любую подработку, а стипендия зависела лишь от моих приложенных усилий и успехов.
Пока руки-ноги на месте, нет ничего невозможного.
Когда Хёджин сонбэ призналась мне в своих чувствах, она тоже сказала это. Что я тот, с кем она могла бы прожить счастливо всю жизнь. Что я – человек, который никогда не даст ей умереть с голоду. Я не стал говорить ей тогда об этом, но слово "всю жизнь" звучало слишком обременительно для двадцатилетнего меня. К тому же и сам не был уверен, что рядом с ней буду счастлив.
Она была из тех людей, которые всем нравятся и которые всегда получают то, что хотят. Хотя прошло уже больше года с тех пор, как мы расстались, кажется, она не могла меня отпустить просто потому, что я оказался единственным, кого не смогла заполучить. Этим мы с ней и отличались: я сразу отказывался от того, что изначально не мог заполучить.
Не знаю, связано ли это с сонбэ, но внезапно на ум пришла мысль.
А что, если есть что-то, от чего невозможно отказаться?
Что, если налетит порыв ветра, который невозможно преодолеть, как бы ты ни бился?
Но даже так я бы не смог столь смело говорить о своих желаниях, как Хёджин сонбэ. Звук пианино, всё ещё не покидавший мои мысли, эхом звенел в ушах, поднимая внутри бурю…
…Капли дождя, забарабанившие по крыше, принесли облегчение.
По крайней мере, теперь не было настолько тихо, позволяя этой музыке повторяться вновь и вновь.
Редакт: Nanami ♥
http://bllate.org/book/12421/1106438
