Вся прислуга — и служанки, и евнухи — в изумлении расступилась, едва шахматная фигура покатилась прямо к их ногам. Но прежде чем она успела долететь до пола, император уже волочил за собой яркую наложницу Го, резко отдернул занавес и стремительно скрылся с ней во внутренние покои. Сразу же оттуда раздался пронзительный визг Го, а следом — глухой стук, будто кто-то случайно ударил по кровати.
Под занавесью мелькнула женская верхняя одежда, брошенная на пол.
Тот самый юный евнух, что всё время украдкой поглядывал по сторонам, теперь чуть не вытянул шею, пытаясь заглянуть за портьеру. Служанки же прикрыли рты ладонями, глупо хихикая, и, опустив глаза, одна за другой выбежали из комнаты, смущённо перешёптываясь.
Главный евнух Мао Чунчжи взмахнул пометом и ловко хлопнул им по заднице того самого любопытного слугу:
— Чего уставился?! Вон отсюда!
Император приказал всех выгнать, и он неукоснительно исполнял волю государя — даже хроникёршу не оставил внутри.
Но та упиралась и не желала уходить:
— Что вы делаете, господин Мао?!
Сила Мао Чунчжи, конечно, была куда больше, чем у обычной женщины. Он быстро захлопнул дверь и, наклонившись к самому её уху, прошептал:
— Эх, да разве я стану тебе вредить?
Хроникёрша всполошилась:
— Если государь сегодня возлежит с наложницей, а я не запишу это в летопись гарема, завтра он обвинит именно меня! Вот тогда и вправду погубите!
— Чего стоишь как вкопанная? Иди, занимайся своим делом! — отмахнулся он, прогоняя прочих слуг, но тут же добавил с лукавой улыбкой: — Скажи-ка мне, госпожа хроникёрша: государь ведь всегда избегал женщин, так почему же сегодня вдруг устроил такое представление, дав тебе, наконец, повод взяться за перо?
Она задумалась, но так и не смогла понять.
Мао Чунчжи понизил голос:
— Значит, не видишь подвоха? Речь идёт о запретных дворцовых снадобьях…
Услышав это, хроникёрша задрожала всем телом, и по спине её пробежал холодный пот. «Запретные снадобья» — это те самые средства, что используют в спальне для усиления страсти. Чтобы наложницы не применяли всяческие уловки ради расположения императора, за хранение подобных веществ полагалось суровое наказание. Даже придворные врачи не осмеливались назначать государю такие препараты — здоровье императора важнее всего.
А ведь наложница Го происходила из канцелярии министра! Если это снадобье дал ей сам канцлер, как ей тогда записывать событие? По поведению государя было ясно: он не придёт в себя ещё часа два. Если она укажет правду в летописи гарема, это станет поводом для обвинения самого министра!
Изнутри доносились приглушённые стоны женщины, и невозможно было представить, что там сейчас происходит.
Хроникёрша в ужасе поблагодарила главного евнуха за предупреждение, окунула кисть в красную тушь и записала в свиток год, месяц, день, место и имя наложницы, с которой возлежал государь. А продолжительность указала наугад — полчаса.
Ведь весь гарем давно находился под властью канцлера Го. Кто бы не согласился с этим? Даже главный евнух, самый доверенный человек императора, явно служил не трону, а канцлеру. Это было очевидно даже слепому.
Как ни печально это признавать…
Пока хроникёрша заполняла записи, в одном из помещений дворца Хэчжэн связывали мужчину…
Его лицо было бледным, щёки ввалились, черты лица — правильные, а узкие глаза сверкали, словно острые клинки, готовые разорвать на куски стоявшего перед ним евнуха.
Но он был связан по рукам и ногам, а во рту зажат платок — ни пошевелиться, ни вымолвить слова.
Евнух напротив него изящно поднял мизинец и, визгливо рассмеявшись, произнёс:
— Ох, молодой господин Се, чего это вы так злющиеся? Не я же вас сюда притащил… Хотя, подождите-ка, память-то у меня… Да ведь именно я вырвал вам бороду! Наверное, теперь вы меня особенно ненавидите.
Се Хуайань отвёл взгляд — даже смотреть на этого уродца было противно.
— Эх, да ведь всё это доброта самого канцлера! Не хочет же он разлучать влюблённых. Вы ведь не знаете: как только узнала, что её ждут во дворце, наложница Го каждый день плакала. Так сердце её отца болело! Вот он и нашёл компромисс: пусть вы оба будете вместе — прямо здесь, во дворце.
Се Хуайань изо всех сил упёрся ногами в пол, пытаясь сдвинуть стул, но тот не шелохнулся.
— Да вы уж слишком жадны! У канцлера всего одна незамужняя дочь — он отдал её вам, а кому теперь отправлять ко двору? Не упрямьтесь, молодой господин Се. Как только государь там удовлетворится, настанет и ваша очередь повеселиться.
От этих грязных слов Се Хуайань зарычал в платке, как дикий зверь. Его худое лицо залилось кровью от ярости, и он едва не опрокинул стул вместе с собой.
Но евнух лишь веселился. Пометом он провёл по кончику носа пленника, а затем тыкнул изящным пальцем в его гладко выбритый подбородок:
— Только не злитесь, а то заболеете! Ваша сестрёнка, выданная замуж далеко от дома, ведь всё ещё надеется на вас. Но не волнуйтесь — если с вами что-то случится, канцлер, будучи человеком великодушным, обязательно позаботится о ней.
Услышав слово «сестра», Се Хуайань замер.
А евнух продолжал:
— Кстати, слышали ли вы? Ваш старший брат, всё ещё сидящий в темнице государства Ся, недавно заразился чумой. Каково это?
Когда тебя держат за горло, остаётся лишь убивать взглядом. Больше Се Хуайань ничего не мог сделать.
— Будьте послушным мальчиком. Завтра же отправим вас в покои наложницы Го.
Го — настоящий предатель! Он замышляет развратить императорский гарем, используя собственную дочь и самого государя! Се Хуайань всю жизнь презирал подобную подлость, считал себя выше таких интриг и предпочёл бы умереть с высоко поднятой головой, чем жить на коленях. Подобное унижение и шантаж были невыносимы. Он не мог ни двинуться, ни выкрикнуть проклятия. От бессильной ярости кровь прилила к голове — и он потерял сознание.
Тем временем в зале Нинъань Го Хуэйсинь кричала от боли — император схватил её за руку и не отпускал.
Государь, видимо, не знал, что значит «беречь цветок и жалеть нефрит». Или, может, просто выплёскивал на неё свой гнев. От его хватки её рука покрылась синяками и кровоподтёками. А потом он совсем обезумел и начал метаться по постели, разбрасывая одеяла и подушки.
Го Хуэйсинь:
— …
Неизвестно, сколько длилось это грубое обращение, но в какой-то момент император вытащил из рукава изящный кинжал и одним движением надрезал себе мизинец. Несколько капель крови упали на простыню, и он растёр их ладонью.
Го Хуэйсинь:
— …
В её голове царила абсолютная пустота — она ничего не понимала.
Бай Суй чувствовал, как лицо его пылает. «Наверное, тот, кто подсыпал мне снадобье, дрогнул рукой и переборщил, — думал он с отчаянием. — Отчего мне так плохо?»
— Продолжай притворяться, — сказал он, спустившись с кровати и глядя на неё красными от возбуждения глазами. — Знаешь, как надо?
Он торопился уйти — пока не потерял окончательно рассудок и не совершил чего-то непоправимого.
Го Хуэйсинь робко кивнула. Она тоже немного под действием снадобья и чувствовала дискомфорт, поэтому лишь молила богов, чтобы государь поскорее ушёл.
Бай Суй осторожно приоткрыл заднее окно, убедился, что за ним никто не наблюдает, и, воспользовавшись ночным мраком, быстро выбрался наружу. Главный вход, разумеется, охранял Мао Чунчжи — он не пропустил бы даже комара.
За залом Нинъань начинался узкий переулок. Император проскользнул по нему и направился к пристройке. Перелез через две стены и, наконец, вкатился внутрь через боковое окно.
А в это время Мяо Сяожоу только что вернулась после омовения. Отослав служанок, она села за стол и занялась каллиграфией. На лице не было вечернего макияжа, длинные волосы, почти до бёдер, были распущены и струились по спине, словно чёрный водопад. На ней была простая домашняя рубашка — она наслаждалась тишиной ночи в полном уединении.
«Цзяньцзя сян сян, байлу вэй шуан…» — она как раз выводила иероглиф «шуан» (иней), когда услышала лёгкий хруст за окном. Что-то упало снаружи. Она нахмурилась, положила кисть и направилась к боковому окну.
Юноша, наконец добравшийся до своего убежища, торопливо огляделся — нет ли посторонних. Служанок не было, зато перед ним стояла его бабушка с открытым ртом и широко раскрытыми глазами.
Их взгляды встретились…
Мяо Сяожоу скривила губы и холодно бросила:
— Ты, император, вместо того чтобы войти через дверь, ночью лезешь в окно? Неужели так скучно, что захотелось, чтобы тебя отлупили?
Бай Суй глубоко вздохнул — ему было не до шуток.
— Быстрее, бабушка, принеси мне миску холодной воды!
Она заметила, как его лицо пылает, и, не зная, чем он так разгорячился, всё же налила ему чашу холодного чая.
Бай Суй выпил, но жар не утихал — казалось, его сердце и лёгкие вот-вот вспыхнут. Он отказался от новой чаши и сам схватил чайник, выпив всё до капли.
— Есть ещё? Я умираю от жары!
Мяо Сяожоу наблюдала за ним и только теперь поняла, что с ним что-то не так. Её насмешливое выражение сменилось тревогой:
— Тебе плохо? Ты столько выпил… Может, позвать лекаря?
Но Саньсуй махнул рукой:
— Ни за что! Никто не должен знать, что я здесь. Лучше, Дабяо, принеси мне таз с холодной водой — хочу хорошенько облиться.
Мяо Сяожоу хотела спросить, в чём дело, но понимала: у него столько тайн, что на рассказ ушло бы три дня и три ночи. Поэтому она молча вышла и попросила служанку принести таз холодной воды — якобы от зубной боли, которую можно снять, полоская рот ледяной водой. А если есть лёд — пусть принесут и его.
Услышав слово «лёд», Бай Суй уже мысленно ощутил прохладу и обрадовался: «Дабяо всё ещё надёжна. На неё всегда можно положиться».
Скоро служанка принесла таз с водой, а через полчашки чая — ещё и немного колотого льда.
Бай Суй облился водой с головы до ног, засунул лёд под одежду и наконец почувствовал, как жар немного спал. Больше не хотелось биться головой о стену.
— Бедный мой внучек, что с тобой случилось? — спросила Мяо Сяожоу, вытирая лужу на полу и глядя на него с беспокойством. Щёки у него всё ещё горели, и она протянула руку, чтобы проверить лоб. Кожа была раскалена, будто он только что съел уголь.
— Почему так горячо?! Ты что, угля в рот набрал, и теперь он внутри тебя пылает?
Юноша, которого она коснулась, вдруг снова вспыхнул. Он вскочил и отскочил назад:
— Ты… ты… не трогай меня!
Она нахмурилась:
— Что такое? Решил продать себя наложнице Го и теперь не позволяешь мне даже прикоснуться?
Он, держась за стол, чуть не заплакал:
— Не трогай меня! У меня болезнь!
Его поведение действительно напоминало испуганную вдову, которую пытаются осквернить. Мяо Сяожоу не выдержала и фыркнула:
— Ладно, знаю, у тебя болезнь — в голове!
— Нет, у меня болезнь сердца… — хотел сказать он. Болезнь, от которой он видит во сне свою бабушку голой и обнимающей его. Он же сейчас пьёт успокаивающее! Неужели рецидив?
Но Мяо Сяожоу сочла это детской чепухой. «Трёхлетнему ребёнку не место в серьёзных делах, — подумала она. — Всё равно придётся мне обо всём заботиться». И, не слушая его, снова потянулась к его лбу:
— Где ещё болит? Расскажи.
Юноша взвизгнул и отпрыгнул, будто его обожгли.
Мяо Сяожоу осталась с протянутой рукой:
— …Похоже, ты и правда болен.
Она снова попыталась подойти к нему — из заботы, конечно. Но её забота вызвала бурю.
— А-а-а!
Бай Суй будто влил в себя раскалённые угли. Внезапно он бросился вперёд, как голодный тигр, и прижал её к столу…
Капают песочные часы — время течёт.
Служанки за дверью услышали крик и забарабанили в неё:
— Госпожа Мяо, с вами всё в порядке?
Мяо Сяожоу поспешно ответила:
— Всё хорошо, просто укололась иголкой.
Пока она говорила, на её лицо упали тёплые капли дыхания, и она едва не вскрикнула. Прижатая к столу, с запрокинутой головой и почти сломанной талией, она чувствовала, как её лицо обдают горячим воздухом.
Внутри всё заволновалось, и даже голос стал хриплым:
— Совсем с ума сошёл? Отпусти меня немедленно!
Бай Суй будто погрузился в хаос. Он обхватил её плечи и почувствовал, как от прикосновения к её коже в душу проникает прохлада. Но внизу стало ещё хуже — тело требовало разрядки, требовало хоть немного разрушить что-то.
Он согнулся, и его нос коснулся её щеки — мягкой, нежной, словно рисовые пирожки. Хотелось прикоснуться к ней губами, попробовать на вкус эту сладость.
Внук не слушался — голова опускалась всё ниже. Мяо Сяожоу разозлилась и сильно толкнула его:
— Вставай же!
Но он не только не встал, а наоборот — лёгким движением носа коснулся её носа, а затем резко обхватил её руками, прижав к себе. Он что-то бормотал, будто звал: «Дабяо… Сяожоу…» — и был совершенно не в себе.
— Что за эпилепсия? У моей восьмидесятилетней спины сейчас всё сломается…
Едва она договорила, как её ухо ощутило влажное прикосновение — больно, но одновременно щекотно и приятно. Мяо Сяожоу вздрогнула — вот это действительно похоже на укол иглой.
Бай Суй взял её мочку в рот и нежно провёл языком… Так вкусно! Хочется проглотить целиком. Хочется целовать ухо, щёку, губы — делать всё то, что снилось во сне.
http://bllate.org/book/12054/1078262
Готово:
