Жундин тоже ждал возвращения Цзян Ваньцинь. Услышав, как маленький наследник зовёт его, он тихо вздохнул и подошёл:
— Ваше высочество.
Фува указал пухленьким пальчиком на рисунок, лежащий на столе — не тот, что он только что бездумно набросал, а именно тот, который берёг как сокровище и принёс с собой. Сверкая глазами, он с надеждой спросил:
— Как тебе портрет младшей тётушки, нарисованный мной?
Жундин долго всматривался, но так и не смог уловить ни малейшего сходства между изображением и Цзян Ваньцинь — да и пол персонажа было не разобрать. Однако он, как всегда, не прочь был слукавить ради комплиментов:
— Глаза — глаза, нос — нос. Отлично получилось.
Фува обрадовался до невозможного и радостно улыбнулся:
— Ты умеешь ценить!
Он склонился над своим шедевром:
— Учитель тоже сказал, что я нарисовал превосходно, прямо как мой отец в лучшие годы.
Жундин снова замолчал. Это, пожалуй, самая беспощадная оценка его художественного таланта за всю жизнь. Спустя некоторое время он произнёс:
— …Наверное, унаследовал от родного отца.
Фува не уловил скрытого смысла и лишь самодовольно улыбался:
— Конечно! Отец любил рисовать только цветы и деревья, ему не нравилось изображать людей. А мой портрет младшей тётушки — самый похожий…
Жундин усмехнулся и бросил на него взгляд.
Похоже, Лин Чжао действительно собирался держать мальчика в статусе наследника лишь несколько лет и вовсе не собирался передавать ему трон. Иначе бы не назначал таких наставников — одних льстецов без малейших знаний.
Что ж, это даже к лучшему.
Только… Цзян Ваньцинь, вероятно, тоже всё понимает, но почему-то совершенно равнодушна. Почему?
Он не мог этого понять.
Вскоре за дверью послышались шаги.
Глаза Фува загорелись. Он оттолкнулся от стула и радостно побежал навстречу:
— Младшая тётушка, ты вернулась?
Жундин сделал пару шагов, но, услышав слишком тяжёлую поступь, остановился.
Как и ожидалось, Фува тоже замер у дверей, и его лицо сразу вытянулось:
— Дядя…
Лин Чжао только что покинул пиршество. Он вошёл стремительно, словно буря, и вместе с ним в покои ворвался лёгкий запах вина. Стоя с заложенными за спину руками, он сохранял обычное бесстрастное выражение лица, а его глаза оставались холодными и ясными — ни капли опьянения.
Баоэр, следовавшая за ним, дрожала от страха:
— Ваше величество, госпожа всё ещё в Дворце Баохуа с императрицей-матерью.
Лин Чжао ответил:
— Я буду ждать здесь.
Баоэр, словно получив помилование, поспешно вышла.
Фува медленно вернулся к своему месту.
Лин Чжао спросил:
— Почему наследник здесь?
Фува на мгновение растерялся и невольно парировал:
— А почему дядя пришёл?
Наступило неловкое молчание.
Фува испуганно покосился на него, взял свой рисунок и тихо проговорил:
— Учитель похвалил мой рисунок, сказал, что я рисую так же хорошо, как отец. Я принёс показать младшей тётушке.
Лин Чжао взглянул на «шедевр» и приподнял бровь:
— Ну, если мерить одним аршином, то примерно одинаково.
Жундин: «…»
Фува, услышав хоть какую-то похвалу, обрадовался и немного расслабился:
— Отец рисовал цветы и деревья, дворцы и пруды, но никогда не рисовал младшую тётушку. А мне больше всего нравится рисовать именно её.
Лин Чжао сел и взял книгу, которую Цзян Ваньцинь оставила на столе, лениво пролистав несколько страниц:
— Почему он не рисовал?
Фува забрался обратно на стул и болтал ногами:
— Отец говорил, что боится нарисовать не так — ведь он изображал бы ту младшую тётушку, что живёт у него в сердце, а не настоящую. Ещё он говорил, что иногда завидует мне.
Лин Чжао нахмурился:
— Тебе?
Фува, не отрываясь от рисования куриной ножки и розового цветочного пирожного, рассеянно ответил:
— Да. Мне тоже странно. Раньше все завидовали мне потому, что я наследник и стану императором. Но отец уже император! Чему же ему завидовать? Он говорил, что даже будучи владыкой Поднебесной…
Он почесал голову, стараясь вспомнить, но потом махнул рукой:
— Не помню точно. В общем, чего-то не может добиться… Наверное, речь шла о куриной ножке. — Он вздохнул, глядя на нарисованную куриную ножку. — В самые тяжёлые дни болезни отец не мог есть ни куриные ножки, ни пирожные, всё время кашлял…
Лин Чжао резко перебил:
— Даже будучи владыкой Поднебесной, того, чего не можешь получить, так и не получишь.
Фува удивлённо посмотрел на него:
— Именно так! Как дядя знает?
Лин Чжао остался равнодушен:
— Это часто повторял твой дед.
Каждый раз, когда император Шэньцзу вспоминал рано ушедшую императрицу Вэньсяо, он произносил эти слова. А что именно не мог получить тот человек? Что вообще могло быть для него недостижимым?
Лин Чжао закрыл книгу и постучал по ней пальцем, вспомнив слова Си Дун. В его сердце потеплело.
Его четвёртый брат от рождения был благословлён судьбой: законный сын императрицы, наследник престола, будущий император, единственный среди сыновей, кто пользовался особым вниманием и любовью отца. Он даже насильно женился на Цзян Ваньцинь, но её сердце всё равно осталось чужим ему.
Жундин молча стоял в стороне. Заметив перемены в выражении лица Лин Чжао, он догадался, о чём тот думает, и взглянул на увлечённо рисующего Фува. Внутренне он покачал головой.
Почему он стал темой для разговоров этих двоих?
Голова болит.
Прошло ещё немного времени. Лин Чжао встал, взглянул на ночное небо за окном и задумался, не отправиться ли в Дворец Баохуа, чтобы встретить Цзян Ваньцинь и императрицу-мать Ли.
В это же время Фува бросил кисть, упёрся ладошками в щёчки и вздохнул:
— Эх, наверное, этот какой-то наследный князь виноват — из-за него императрица-мать переживает, иначе младшая тётушка не осталась бы в Дворце Баохуа.
Лин Чжао замер и повернулся к нему:
— Что ты сказал?
Фува надул губы и медленно проговорил:
— Все говорят, что младшая тётушка выходит замуж и переедет жить далеко-далеко. Императрица-мать, наверное, тоже слышала — два дня назад я видел, как она тайком вытирала слёзы. Когда я спросил, она ничего не сказала, только сказала, что ей будет не хватать младшей тётушки.
Лицо Лин Чжао стало ледяным, и он резко произнёс:
— Твоя младшая тётушка не выйдет замуж.
Поняв, что выразился неточно, он добавил с натянутой вежливостью:
— По крайней мере, не за наследного князя.
Фува лишь вздохнул:
— Дядя, не надо меня утешать. Я ко всему отношусь философски… Дождь льёт — не уймёшь, мать выходит замуж — не удержишь. Так уж устроен мир.
Лин Чжао замер. Не то от вина, не то от гнева в груди вспыхнула ярость:
— Ты…
Фува, испугавшись внезапной вспышки, быстро спрыгнул со стула и спрятался за спину Жундину.
Лин Чжао пристально посмотрел на него и холодно произнёс:
— Кто тебя этому научил? Твоя мать…
Он снова замолчал, резко взмахнул рукавом и с презрением бросил:
— …У тебя и матери-то никакой нет.
Фува сжал губы, и на глазах выступили слёзы:
— Почему нет?! Куда мама уедет, туда и я поеду! Если мама выйдет замуж и уедет из дворца, я тоже уеду!
Лин Чжао ледяным тоном ответил:
— Ты — наследник. Ты навсегда останешься во дворце.
Фува зарыдал и, рыдая, побежал к выходу:
— Бабушка! Младшая тётушка! Ууу… Хочу к младшей тётушке!
Лин Чжао нахмурился и вышел вслед за ним.
Жундин холодно наблюдал за этим представлением и сохранял свою привычную позицию — не вмешиваться в чужие дела. Когда все ушли, он спокойно налил себе чашку чая и выпил.
Тем временем Цзян Ваньцинь, поддерживая императрицу-мать Ли, только вошла во двор, как услышала пронзительный плач Фува. Она испугалась, а затем увидела, как мальчик выскочил из Западного павильона и бросился к ней, будто за ним гнался волк, и в отчаянии прильнул к ней:
— Уу… Обними, младшая тётушка! Он напугал меня… Обними…
Императрица-мать Ли, опомнившись после первоначального шока, наклонилась и погладила Фува по голове:
— Добрый ребёнок, кто тебя напугал?
Фува, весь в слезах и соплях, жалобно всхлипывал:
— Он… он…
Цзян Ваньцинь и императрица-мать переглянулись, а затем увидели выходящего из Западного павильона Лин Чжао.
Императрица-мать, смешав смех со вздохом, отослала всех служанок и строго посмотрела на сына:
— Император, зачем ты ссоришься с наследником? Ему всего пять лет! Тебе тоже пять?
Лин Чжао смотрел, как Цзян Ваньцинь присела на корточки и обняла Фува, успокаивая его, поглаживая по спине. Его лицо оставалось суровым:
— Пусть сам скажет, что наговорил.
Императрица-мать тяжело вздохнула:
— Детская болтовня, не стоит принимать всерьёз.
Лин Чжао промолчал, но приказал Лю Ши, стоявшему рядом с императрицей-матерью:
— Поздно уже. Отведите наследника отдыхать.
Фува только начал успокаиваться, но, услышав это, снова зарыдал:
— Раньше отец постоянно так говорил! Теперь и дядя начал!.. Ууу… Мне ведь уже больше пяти лет! Неужели нельзя лечь спать хотя бы на полчаса позже?.. Уууааа…
Лин Чжао бросил на него ещё более ледяной взгляд.
Лю Ши сглотнул ком в горле и обратился к Цзян Ваньцинь:
— Госпожа Ваньэр, позвольте мне отвести наследника.
Цзян Ваньцинь кивнула, но Фува вцепился в неё мёртвой хваткой и плакал навзрыд.
В конце концов императрица-мать взяла Фува на руки и утешала:
— Фува, будь хорошим мальчиком. Сегодня ночью бабушка проведёт с тобой. Никто не посмеет тебя пугать.
Она погладила руку Цзян Ваньцинь, строго посмотрела на Лин Чжао и, качая головой, ушла.
Цзян Ваньцинь тихо вздохнула, взглянула на хмурого мужчину и вернулась в Западный павильон.
Лин Чжао последовал за ней.
Цзян Ваньцинь вошла в покои, подняла глаза и увидела Жундина. Услышав шаги за спиной, она слегка кашлянула, давая понять, что тому следует удалиться.
Жундин, проявив исключительную тактичность, спросил:
— Мне уйти?
Цзян Ваньцинь взглянула на него и с фальшивой улыбкой ответила:
— А как же иначе?
Жундин мягко улыбнулся и вышел.
Цзян Ваньцинь только села, как Лин Чжао закрыл дверь и подошёл к ней.
Она подняла на него глаза, собралась с духом и сделала вид, что волнуется:
— Что такого наговорил Фува, что разгневал вашего величества?
Лин Чжао сел рядом, всё ещё злясь:
— «Дождь льёт — не уймёшь, мать выходит замуж — не удержишь». Это что за слова? Всех слуг, окружающих наследника, нужно сменить.
Цзян Ваньцинь возразила:
— Это просто поговорка. Он, скорее всего, даже не понимает, что она значит.
Лин Чжао посмотрел на неё:
— Но слово «замуж» он точно понимает.
Цзян Ваньцинь снова вздохнула:
— Тогда ваше величество может винить меня за плохое воспитание.
Лин Чжао на мгновение замер, его лицо смягчилось, и он взял её за руку:
— Я не хочу тебя винить. Просто эти люди чересчур бесцеремонны.
Цзян Ваньцинь улыбнулась:
— И прежний император пытался навести порядок, и я тоже. Слуг меняли, они вели себя тихо какое-то время, а потом всё возвращалось на круги своя. Их жизнь слишком однообразна. Хотя во дворце и строгие правила, это всё же не армия, и они не солдаты. У них остаётся лишь одна радость — перемывать косточки.
Лин Чжао, увидев её улыбку, почувствовал, как туча в душе рассеялась, и мягко произнёс:
— Хорошо. Как ты скажешь.
Настроение Цзян Ваньцинь сегодня было неплохим, и она хотела спросить, когда князь Пиннань отправится обратно — ведь пока он во дворце, любая её попытка «покончить с собой» (удачная или нет) станет позором для императорского дома перед этим влиятельным наместником, что в будущем может обернуться серьёзными последствиями.
Но прежде чем она успела заговорить, Лин Чжао неожиданно произнёс:
— …Обними.
Цзян Ваньцинь подумала, что ослышалась. Оглядевшись и убедившись, что Фува не рядом, она с изумлением повернулась к нему:
— Ваше величество что-то сказали?
В его глазах играла лёгкая улыбка, голос был тихим и нежным:
— Обними.
Глубокая ночь.
За окном тихо струился лунный свет.
В павильоне мерцал одинокий огонёк свечи, создавая тихую и интимную атмосферу.
«Обними».
Мужчина рядом слегка улыбался, в глазах светилась нежность. При тусклом свете он казался теплее и ближе, совсем не таким отстранённым, как днём.
Цзян Ваньцинь оставалась бесстрастной. Она некоторое время смотрела на него, затем встала:
— Ваше величество с годами всё больше регрессирует.
С этими словами она подошла к столу и взяла ножницы, чтобы срезать нагар со свечи.
Лин Чжао получил отказ, но не рассердился. Он последовал за ней, видя, как она нахмурилась и упорно занимается свечой, явно желая дистанцироваться от него. Но профиль её лица был таким мягким и прекрасным, что сердце невольно сжималось от нежности.
С детства она была именно такой.
Выросшая в глубине терема и башенок благородная девушка даже в гневе говорила тихо и вежливо. В худшем случае она могла лишь бросить взгляд или проигнорировать собеседника — это было пределом.
Ругалась она всегда одними и теми же безобидными словами. Если сильно злилась, глаза её слегка краснели, и даже самые черствые сердца смягчались от жалости.
И радость, и печаль она всегда держала в узде: радость выражалась лёгкой улыбкой, грусть — тихими слезами. За всю память он редко видел, чтобы она громко смеялась или рыдала.
Если бы не два случая во Дворце Чанхуа, он бы и не знал, что она способна говорить жёстко и решительно.
С самого детства ему было больно от её сдержанности. Он мечтал, что однажды сможет взять её под своё крыло и защитить так, чтобы она больше никогда не знала обид и страданий.
С тех пор прошли годы, мир изменился до неузнаваемости, но это желание в его сердце только окрепло.
http://bllate.org/book/10299/926482
Готово:
