Бывает очень даньмэйская сцена.

На горной тропе появляется человек в белых одеждах. Волосы перехвачены простой шпилькой, на поясе висит нефритовая подвеска, вокруг цветет слива, а где-то неподалеку, вероятно, имеется бамбуковая роща, потому что без нее этому человеку явно не выдадут лицензию на загадочность.

Читатель думает:

«Красивый».

Китайский читатель — или просто человек, привыкший к традиционной китайской образности, — потенциально видит немного больше.

Белый. Нефрит. Слива. Бамбук.

Каждая деталь уже тащит за собой длинный хвост культурных ассоциаций.

И вот здесь начинается самое интересное.

В историческом и псевдоисторическом даньмэй внешний вид героя очень часто работает не просто как иллюстрация. Одежда, цвет, растение за окном, материал шпильки или подвеска на поясе могут намекать на характер, происхождение, статус, репутацию и даже на то, каким автор хочет показать человека — не обязательно таким, каким тот является на самом деле.

Только сразу договоримся об одном: китайская символика — это не таблица Excel.

Нет такого правила:

белое = холодный красавец;

слива = трагическое прошлое;

нефрит = хороший человек;

красное = сейчас будет свадьба.

Значения менялись от эпохи к эпохе, зависели от религии, литературы, ритуала, социального положения и конкретного произведения. Один и тот же образ мог нести сразу несколько ассоциаций. Поэтому речь здесь не о расшифровке тайного авторского кода, а о культурном багаже, из которого писатель может что-нибудь достать.

Иногда сознательно.

Иногда настолько привычно, что ему даже не нужно ничего объяснять.

Белое: не только «ледяной бессмертный».

Если даньмэй доверить самому себе, рано или поздно в нем обязательно появится мужчина в белом.

Он будет стройным, безупречным, отстраненным… возможно, с мечом. С большой вероятностью его сравнят со снегом, луной или нефритом, а ближайшие двести страниц выяснится, что человек, визуально напоминающий воплощение незапятнанности, хранит внутри примерно четырнадцать психологических катастроф.

Белый цвет действительно очень удобен для создания ощущения чистоты, холода, простоты и отрешенности. Но в китайской традиции у него есть еще одна важная ассоциация, которую западный читатель может не считать автоматически: траур. Белая и небеленая одежда использовалась в погребальном и траурном контексте; музейные источники прямо называют белый традиционным цветом траура в Китае. При этом белый одновременно мог ассоциироваться с чистотой. Именно поэтому один цвет вполне способен работать сразу в нескольких направлениях.

И здесь описание героя в белом уже становится интереснее.

Это может быть просто эстетика.

Может быть образ нравственной чистоты.

Может быть холодность, отделенность от мирской суеты.

А иногда белое особенно хорошо ложится на персонажа, который словно сам носит по себе траур: живет прошлым, отказывается отпускать умершего человека, существует после потери как тень собственной прежней жизни.

Автору вовсе не обязательно писать: «Он никогда не пережил смерть учителя».

Можно просто снова и снова выводить его на сцену в белом среди снега.

Читатель поймет не математически, но почувствует.

В литературе это зачастую работает лучше.

Красное: счастье, жизнь и подозрительно эффектный человек.

С красным все почти наоборот.

Это цвет, который в традиционной китайской культуре устойчиво связан с благополучием, счастьем, праздником и жизненной энергией; красный широко присутствует в праздничной культуре и, конечно, прочно связан со свадебной образностью. Именно поэтому сцена в красных свадебных одеждах для китайского исторического романа имеет совершенно другой визуальный вес, чем европейская картинка с невестой в белом.

Но даньмэй, разумеется, был бы не даньмэй, если бы использовал красный исключительно там, где все счастливы.

Красное прекрасно смотрится на демоне.

На военачальнике.

На человеке, который входит в зал с улыбкой и очень плохими намерениями.

На персонаже, чья одежда визуально почти сливается с кровью.

И тогда возникает замечательное напряжение: цвет, связанный с жизнью, праздником и благополучием, сопровождает героя, от которого окружающим никакого благополучия ждать не приходится. Особенно люблю условную сцену, где персонаж впервые появляется в ярко-красном, а автор начинает рассказывать, как невозможно было отвести от него взгляд.

Да, дорогой читатель.

Это может быть страсть.

Может быть власть.

Может быть опасность.

А может быть человек просто очень эффектно оделся.

Не следует лишать героев права иногда наряжаться без глубокого символизма.

А желтое, оказывается, лучше не хватать без спроса.

С цветами вообще опасно рассуждать слишком универсально, потому что одежда могла регулироваться статусом и двором.

Например, в придворной культуре династии Цин (1644–1912), ярко-желтый относился к императорской сфере: на некоторых официальных одеждах именно этот цвет, как и определенные изображения пятилапых драконов и другие знаки, был зарезервирован для высших членов императорского дома. Даже оттенки имели значение: в Метрополитен-музее хранится женское церемониальное одеяние особого оранжево-желтого оттенка, предназначавшегося для наследного принца и его супруг.

То есть если автор подробно подчеркивает цвет одежды человека при дворе, это иногда действительно может быть не просто выбором дизайнера костюмов.

Цвет способен сообщать, кто этот человек и имеет ли он вообще право так выглядеть.

В фэнтезийном даньмэй все, конечно, гораздо свободнее. Авторы смешивают эпохи, придумывают собственные государства, реформируют придворный этикет и делают с историей то же, что их герои обычно делают с законами секты: используют по настроению.

Но культурная память никуда не исчезает.

Император в золотом или желтом будет считываться иначе, чем бессмертный в белом или демонический культиватор в красном, даже если перед нами мир, которого никогда не существовало.

Теперь о нефрите. Потому что без нефрита никуда.

Если верить даньмэй, древний Китай представлял собой место, где у каждого второго мужчины был нефритовый кулон, нефритовая шпилька, нефритовая печать, нефритовая флейта или хотя бы лицо, которое непременно сравнивали с нефритом.

В последнем случае человеку еще повезло: носить ничего не надо.

Нефрит — юй (玉) — действительно занимает совершенно особое место в китайской культуре. Его ценили не просто за красоту. Уже в древней традиции физические свойства нефрита связывали с человеческими достоинствами: добротой, справедливостью, мудростью, мужеством, сдержанностью. Нефрит становился метафорой нравственной чистоты и благородства; белый нефрит особенно высоко ценился.

Поэтому сравнить человека с нефритом — это потенциально гораздо больше, чем сказать:

«У него очень хорошая кожа».

Хотя, будем справедливы, китайские авторы умеют вкладывать в нефрит и это тоже.

Нефритовый герой может казаться чистым, совершенным, утонченным, воспитанным, человеком благородного склада. При этом особенно красиво работает контраст, когда внешний «нефрит» оказывается вовсе не безупречным.

Лицо подобно нефриту.

Манеры совершенны.

Речь учтива.

В подвале сидят три похищенных чиновника.

Нефрит за поступки ответственности не несет.

Сам материал был связан и с социальным положением. Нефритовые поясные украшения могли быть знаками высокого ранга; в разные периоды роскошные поясные наборы ограничивались сумптуарными правилами, а при династии Тан (618-907 гг.) нефритовые пластины использовались, в частности, на поясах высокопоставленных чиновников.

Поэтому подвеска на поясе героя может сообщать сразу две вещи.

Он красивый.

И он, возможно, далеко не рядовой человек.

В даньмэй это удобно: читатель еще не знает, что незнакомец — сын кого-то из знати, а его пояс уже слегка спойлерит.

Почему все так любят цветущую сливу.

А вот здесь начинается настоящая китайская литературная классика.

Слива — мэй (梅) — ценится не только за красивые цветы. Она зацветает очень рано, когда холод еще не ушел, поэтому стала устойчивым образом стойкости, обновления и нравственной силы перед лицом тяжелых обстоятельств. В китайском искусстве слива входит сразу в две знаменитые группы: «Три друга зимы» вместе с сосной и бамбуком и «Четыре благородных» вместе с орхидеей, бамбуком и хризантемой.

И теперь представьте героя под цветущей сливой.

Он пережил падение рода, десять лет провел в изгнании, его духовные каналы уничтожены, все считают его сломленным, а дерево вокруг него цветет в холоде.

Автор, возможно, вообще ничего не объяснит.

И правильно сделает.

Слива в такой сцене способна сказать: он все еще здесь.

Причем ее красота не обязательно мягкая. У старых искривленных ветвей появляются нежные цветы — поэтому в живописи этот образ особенно хорошо соединял внешнюю хрупкость и внутреннюю стойкость.

Очень даньмэйская идея, если подумать.

Человек выглядит так, будто ему нужен плед, но на самом деле плед нужен его врагам.

Бамбук: согнулся, но попробуй сломай.

Бамбук имеет еще более удобную литературную биографию.

Он гнется под ветром, но не ломается; его связывали со стойкостью, внутренней прямотой, нравственной цельностью и гибкостью. В китайской живописной традиции он стал одним из любимых образов ученого и благородного человека.

Поэтому бамбуковая роща рядом с персонажем может быть не просто способом сообщить: «Мы все еще в Китае, пожалуйста, не забывайте».

Она идеально подходит человеку, который умеет уступить обстоятельствам, не предавая себя.

Это важная разница.

Не тот, кто непременно бросается на стену лбом, а тот, кто переживает бурю.

Герой-бамбук может отступить, промолчать, склониться перед императором, переждать десять лет — и остаться внутри ровно тем же человеком.

Хотя если это даньмэй, через десять лет он, скорее всего, все-таки вернется и займется стеной.

Лотос: вырос в грязи и сохранил белые одежды.

Лотос пришел в китайскую символическую систему в том числе через буддизм и устойчиво ассоциируется с чистотой: он растет из мутной воды, но цветок остается незапятнанным. В китайском искусстве лотос также связывался с летом, долголетием, изяществом и другими добродетелями.

Ничего не напоминает?

Герой вырос при продажном дворе, служил жестокому правителю, видел вокруг себя предательство, убийства и политическую грязь — но каким-то образом сохранил собственные принципы.

Здравствуйте, лотос.

Символ почти чересчур удобный.

Настолько, что хороший автор может сделать наоборот: окружить образами лотоса персонажа, которого все считают непорочным, а потом постепенно показать, что грязь все-таки добралась.

Литература любит символы, но еще больше литература любит их ломать.

Пион: когда автор говорит «этот человек дорогой».

Пион — мудань (牡丹) — совсем другой тип цветка. В китайском искусстве он устойчиво связан с богатством, процветанием, знатностью и почетом. Музейные описания прямо называют его символом wealth and honor — богатства и высокого положения.

Слива — это человек, который выстоял зимой.

Пион — это человек, которого зимой вообще не должны были выпускать из дворца.

Он роскошный.

Он заметный.

Он принадлежит миру достатка, статуса, красивых тканей, хорошего вина и людей, которым никогда не сообщают стоимость блюда перед заказом.

Поэтому пион прекрасно работает рядом с аристократическими героями, красавцами при дворе и людьми, чье появление должно создавать впечатление изобилия.

А если такой человек потом теряет все, контраст получается особенно болезненным.

В начале — пионовый сад, золотая шпилька и десяток слуг.

Через сто глав — соломенная хижина.

Орхидея и хризантема: для людей, которые хотят страдать интеллигентно.

Вместе со сливой и бамбуком орхидея и хризантема входят в знаменитые «Четыре благородных» китайской живописи.

Орхидея ассоциировалась с утонченностью, скромным благородством, верностью и добродетелью, которая может остаться непризнанной. У Метрополитен-музея есть прекрасное описание орхидеи именно как символа «loyalty and unappreciated virtue».

То есть растение буквально создано для даньмэйского героя, который двадцать лет честно служил государству, был оклеветан, сослан, забыт историей и все равно продолжил поступать правильно.

Очень разумный человек.

Совершенно не умеет выбирать легкую жизнь.

Хризантема, цветущая осенью, несла ассоциации стойкости и уединенной жизни ученого; особенно важна ее связь с поэтом Тао Юаньмином, превратившим уход от официальной службы и простую жизнь вдали от двора почти в культурный архетип.

Поэтому хризантемы возле отшельника — не самый случайный выбор декораций.

Если герой после сорока лет дворцовых интриг говорит:

— Я хочу выращивать цветы в горах.

Проверьте, какие именно.

Возможно, он не просто устал.

Возможно, автор очень довольно улыбается.

Персики: все хорошо, никто не умирает. Предположительно.

Персик связан с совершенно другой мечтой — долгой жизнью и бессмертием.

Один из самых известных китайских мифологических мотивов — персики Сиванму, Владычицы Запада, плоды из ее небесного сада, дарующие бессмертие. Со временем изображение персика стало устойчивым благопожелательным символом долголетия и часто появлялось на вещах, связанных с днями рождения и пожеланиями долгой жизни.

Поэтому если один персонаж дарит пожилому родственнику вещь с персиками — не надо немедленно искать скрытый эротический подтекст.

Да, я знаю читателей даньмэй.

Вы способны.

Остановитесь.

Иногда персик означает пожелание долгой жизни.

Правда.

А если на одежде журавли?

Журавль в китайском искусстве тоже прочно связан с долголетием и бессмертием; его изображали рядом с бессмертными, персиками, грибом линчжи и другими благопожелательными мотивами. На одеждах Цин журавли могли превращать весь костюм буквально в ходячее пожелание долгой жизни.

Это вообще прекрасная особенность традиционного китайского декоративного искусства: одежда могла быть не просто красивой, а составлять сообщение.

Птица, растение, цвет, узор — и человек фактически носит на себе пожелание счастья, долголетия, высокого положения или многочисленного потомства.

Иногда узоры строились даже на игре слов. Например, летучая мышь фу (蝠) использовалась как благопожелательный символ потому, что ее название созвучно слову фу (福) — «счастье», «благословение».

И вот после этого попробуйте снова сказать, что вышивка на рукаве — просто вышивка.

Шпильки, пояса и вещи, которые нельзя трогать без последствий.

Украшения в даньмэй особенно интересны потому, что одновременно относятся к внешности человека и к его личному пространству.

Шпилька удерживает волосы.

Подвеска висит у пояса.

Пояс буквально находится на теле.

Поэтому даже без всякой символики такие предметы легко превращаются в интимные.

Но исторический фон добавляет еще один слой. Материал и сложность украшения могли указывать на достаток и положение владельца. Нефритовые поясные пластины были престижными предметами; богатые украшения и поясная фурнитура в определенные периоды становились знаками ранга.

И здесь даньмэй получает любимую игрушку: обмен личными вещами.

Он отдает другому свою нефритовую подвеску.

Снимает шпильку.

Позволяет носить собственный знак.

Хранит дешевый шнурок рядом с дорогими украшениями.

С культурной точки зрения сам нефрит может намекать на ценность, статус и добродетель. Но литературно важнее другое: вещь принадлежала ему.

Именно поэтому простая деревянная шпилька иногда эмоционально стоит дороже нефритовой печати.

Император может раздать сто нефритовых украшений чиновникам. А вот старую шпильку, которую когда-то вырезал любимый человек, он хранит двадцать лет.

Читатель понимает систему ценностей без калькулятора.

И все-таки не превращаемся в охотников за символами.

После всего этого есть риск открыть следующую новеллу и начать вести себя примерно так:

«Белые одежды. Так. Траур».

«На столе пион. Он богат».

«Бамбук за окном. Несокрушимая нравственность».

«Персик. Бессмертие».

«Он ест персик под бамбуком в белом халате. ГОСПОДИ, СКОЛЬКО ЗДЕСЬ СМЫСЛОВ».

А автор просто хотел покормить человека фруктом.

Это важно помнить.

Символ работает не потому, что предмет однажды получил официальное значение и теперь обязан носить его до конца времен. Он работает через повторение, контекст и культурную память.

Если слива появляется в сцене один раз — возможно, просто весна. Но если она сопровождает героя с первой главы, возникает в стихотворении его матери, цветет у его разрушенного дома и снова появляется в момент его возвращения — вот тогда уже трудно сказать:

«Наверное, автор просто любит сливу».

Хотя, конечно, может и любить.

Одно другому не мешает.

Самое красивое в китайском визуальном языке именно это: он не выдает готового перевода.

Он создает эхо.

Нефрит напоминает о чистоте и благородстве.

Слива — о человеке, который цветет после зимы.

Бамбук — о том, кто согнулся, но не сломался.

Лотос — о чистоте среди грязи.

Пион — о богатстве и великолепии.

Персик и журавль — о долгой жизни.

Красный приносит в сцену праздник и жизненную силу, белый способен одновременно говорить о чистоте, холоде и трауре.

А потом приходит писатель и делает с этими ассоциациями все что хочет.

Надевает белое на убийцу.

Сажает высокомерного принца среди орхидей.

Окружает обреченного героя символами долголетия.

Дает человеку, которого весь мир считает подобным драгоценному нефриту, характер булыжника.

И вот тогда символика становится не украшением, а частью рассказа.

Наверное, поэтому описания в хорошем даньмэй иногда стоит читать чуть медленнее.

Не только:

что на нем надето?

Но и:

почему именно это?

Не только:

что цветет за окном?

Но и:

почему автор заставил нас это заметить?

Потому что иногда мужчина в белом под сливовым деревом — это просто очень красивый мужчина в белом под сливовым деревом.

А иногда автор уже рассказал вам половину его истории.

Вы просто еще не дошли до главы, где это станет понятно.

В статье использованы материалы Metropolitan Museum of Art + British Museum, и один дополнительный материал China Online Museum.

Пожалуйста, не копируйте и не публикуйте статью на других площадках без разрешения автора!

Автор статьи: God_gift