Есть сцены, после которых читатель даньмэй закрывает главу и некоторое время задумчиво смотрит в стену.

Что произошло?

Ничего.

Абсолютно ничего.

Один мужчина налил другому чай.

Потом поправил ему воротник.

Тот посмотрел на его руку.

Первый убрал руку.

Они помолчали.

За окном падали лепестки груши.

Конец сцены.

А в комментариях:

А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!

Человек, случайно заглянувший в главу, недоумевает:

— Они же даже не поцеловались.

Наивный.

Поцелуй — это когда автор решил сжалиться над читателем и объяснить все словами попроще.

До него мы еще должны пережить сто двадцать глав рукавов, чашек, шпилек для волос, нечаянных прикосновений и совершенно невинных поездок на одной лошади, во время которых почему-то никто из героев не способен нормально дышать.

Исторический и псевдоисторический даньмэй вообще обладает замечательной способностью создавать эротическое напряжение буквально из воздуха.

Иногда — из воздуха между двумя рукавами.

И дело не только в цензуре. Часть удовольствия состоит именно в недосказанности. Автор не сообщает: «между героями возникло сексуальное напряжение».

Он пишет: «Его пальцы на мгновение задержались на краю чужого воротника».

Спасибо.

Мы поняли.

Можно не продолжать.

Начнем с одежды, потому что одежда в даньмэй существует для того, чтобы ее поправляли.

Современного человека трудно впечатлить прикосновением к воротнику.

Ну поправили.

Бирка наружу торчала, добрый человек помог.

Но в мире длинных одежд, нескольких слоев ткани, широких рукавов, поясов, застежек и тщательно собранных волос прикосновение к одежде другого человека может становиться удивительно личным жестом — особенно если персонажи обычно соблюдают дистанцию.

Представьте сурового главу ордена. Он не любит прикосновений. Никому не позволяет подходить близко.

Ученики разговаривают с ним с расстояния, достаточного для безопасного бегства.

И вдруг главный герой замечает, что край его воротника завернулся.

Подходит.

Протягивает руку.

Исправляет.

Глава ордена не двигается.

Вот здесь важно не то, что один поправил воротник.

Важно другое: второй позволил.

В даньмэй это вообще отдельная категория романтики.

Можно ничего не делать самому. Достаточно не отшатнуться. Особенно если до этого какой-нибудь несчастный слуга попытался стряхнуть с рукава господина листик и чуть не отправился к предкам.

А тут главный герой спокойно трогает ворот, пояс, рукав, волосы — и жив.

Более того, его даже не выгнали.

Отношения явно развиваются.

Пояс — зона повышенной литературной опасности.

Рукав еще можно оправдать.

Воротник… ммм, ну, допустим.

Но как только чья-то рука оказывается возле пояса, опытный читатель начинает относиться к происходящему внимательнее.

Пояс в историческом костюме — не просто ремень, который держит брюки. Он является заметной частью одежды, к нему могут крепиться подвески, нефрит, мешочки, оружие, печати и другие вещи.

Поэтому автор совершенно невинно пишет:

«Он наклонился и помог ему затянуть пояс».

Разумеется, конечно.

Помог.

Мы все здесь взрослые люди и понимаем исключительно практический характер происходящего. Особенно если следующий абзац посвящен тому, как второй герой внезапно отвел взгляд.

Почему отвел?

Наверное, вспомнил о государственных делах. Государственные дела в даньмэй вообще часто приходят на помощь в критические моменты.

Герои сидят слишком близко.

Молчат.

Один смотрит на губы другого.

И тут понеслась:

«В столице тем временем обострилась борьба между тремя великими родами».

Спасибо, автор.

Мы поняли намек.

И ненавидим три великих рода.

Волосы. Отдельная катастрофа.

С волосами все еще хуже.

Длинные волосы в историческом антураже постоянно дают автору повод для сцен, которые формально являются бытовыми.

Помочь собрать волосы.

Поправить шпильку.

Вынуть застрявший лепесток.

Развязать ленту.

Высушить мокрые волосы.

Передать гребень.

Совершенно невинно! Особенно прекрасен классический эпизод: герой ранен или болен, поэтому не может сам привести себя в порядок. Другой садится позади него и начинает расчесывать волосы.

Что происходит?

Уход за больным.

Что видит читатель?

Супружескую жизнь. Уже все. Они женаты. Можно закрывать новеллу.

Причем автору даже не нужно писать ничего особенного.

«Его пальцы медленно прошли сквозь длинные черные пряди».

Вот и вся сцена.

Переводчик смотрит на предложение.

Читатель смотрит на предложение.

Автор где-то далеко довольно щурится.

И все все понимают.

Дайте этим людям две чашки!

Или, наоборот, не давайте.

Потому что одна чашка гораздо эффективнее.

Еда и питье в даньмэй — огромная территория скрытой близости. Налить чай — проявить внимание. Запомнить, какой чай человек предпочитает, — уже заявка. Приготовить его любимое блюдо — серьезно. Подвинуть к нему тарелку, не спрашивая, потому что вы знаете, что он это любит, — все, привет, семейная жизнь началась.

А уж если один герой пьет из чашки другого…

Мы вступаем в опасную область.

С современной точки зрения ничего особенного…

С точки зрения читателя романтического текста:

ОБОЖЕМОЙ ОН ПИЛ ИЗ ТОГО ЖЕ МЕСТА.

Причем герои могут только что совместно пережить покушение, государственный переворот и нападение демонической твари.

Это нормально.

Но одна чашка?

Нет уж. Слишком интимно.

Особое почетное место принадлежит сценам с вином. Вино вообще обладает уникальным свойством: после его появления персонажи начинают говорить чуть меньше обычного и смотреть друг на друга чуть дольше необходимого.

Автор:

«Он поднес чашу к губам».

Читатель:

Так.

Автор:

«Но не выпил».

Читатель:

ТАК.

Автор:

«Вместо этого протянул ее человеку напротив».

Все. Комментарии уже невозможно спасти.

Покормить человека лекарством — национальный спорт даньмэй.

Если герой заболел, автор наконец получает официальное разрешение делать с ним все то, для чего раньше приходилось придумывать оправдания.

Потрогать лоб.

Поддержать за плечи.

Поправить одеяло.

Сесть на край кровати.

Держать за запястье.

Кормить лекарством.

Остаться рядом на ночь.

И все совершенно прилично.

Человек болен.

Вы что, против медицинской помощи?

Особенно люблю момент, когда больной герой отказывается пить лекарство. Обычный человек сказал бы:

— Ладно, фиг с тобой, не пей.

Герой даньмэй воспринимает это как личный вызов судьбе.

Дальше возможны варианты.

Уговоры.

Угрозы.

Мед после лекарства.

Засахаренные фрукты.

Ложка у губ.

Очень долгий взгляд.

И где-то здесь медицинская процедура окончательно превращается в сцену, которую читатель запоминает гораздо лучше, чем последующее сражение на десять страниц. Причем особенно хорошо это работает с персонажем, который обычно не позволяет никому о себе заботиться.

Человек способен один сражаться против ста противников.

Но выпить горькое лекарство самостоятельно?

Нет.

Тут нужен любимый.

Запястье — официально самое удобное место человеческого тела.

У китайских авторов есть великолепное оправдание для прикосновения к запястью.

Пульс.

Надо проверить пульс.

Конечно.

Мы верим.

Персонаж берет другого за руку.

Кладет пальцы на запястье.

Замолкает.

Второй смотрит на его пальцы.

Первый почему-то тоже начинает чувствовать собственное сердцебиение.

Диагностика идет великолепно.

Очень профессионально.

Иногда подобные сцены прекрасно работают именно потому, что прикосновение имеет совершенно законную причину. Герои еще не могут коснуться друг друга просто потому, что им хочется.

Поэтому сюжет выдает разрешение.

Ты врач.

Он ранен.

Бери за руку.

И читатель получает то самое удовольствие от близости, которая вроде бы еще не близость.

Можно притворяться.

Герои притворяются.

Автор притворяется.

Мы притворяемся.

Очень уютный коллективный обман.

Одна лошадь. Два человека. Никакого умысла.

Человечество изобрело множество способов передвижения, но почему-то в даньмэй постоянно не хватает именно одной лошади.

Лошадей в государстве тысячи.

У главного героя собственная конюшня, а у его спутника духовный меч, на котором он вообще способен летать.

Но внезапно обстоятельства складываются так, что ехать необходимо вдвоем.

На одной.

Очень жаль.

Совершенно невозможно было предусмотреть.

Один оказывается впереди.

Другой позади.

Чтобы человек не упал, конечно же, приходится придерживать его за талию.

Ради безопасности. А вы что подумали?

Очень важна безопасность на дорогах древнего Китая.

Иногда автор особенно издевательски пишет что-нибудь вроде:

«Между ними почти не оставалось пространства».

Да?

Кто бы мог подумать.

Они сидят на одной лошади.

А дальше начинается любимое:

первый чувствует чужое дыхание у виска;

второй старается смотреть прямо перед собой;

лошадь почему-то идет необычайно медленно;

дорога почему-то занимает четыре страницы.

Никогда еще транспортная логистика не была настолько романтическим жанром.

Одна кровать — это уже даже нечестно.

Классика мирового романса:

— В гостинице осталась только одна комната.

Даньмэй:

— Какая трагическая случайность.

— И только одна кровать.

— Небеса явно чего-то хотят.

После этого обязательно начинается конкурс благородства.

— Я буду спать на полу.

— Нет, ты ранен.

— Тогда я сяду у окна.

— Ты не спал три дня.

— Я могу медитировать.

— Не можешь, твои меридианы повреждены.

Через страницу они оба оказываются на кровати, лежа так неподвижно, будто участвуют в древнекитайском чемпионате по притворству мертвыми.

Между ними расстояние примерно в ладонь.

Эта ладонь становится главным героем главы.

Никто не двигается.

Никто не спит.

Все думают о том, насколько близко лежит другой.

Утром оба сообщают, что прекрасно отдохнули.

Лжецы!

Войти во внутренние покои.

Есть еще вещь, которую современные читатели иногда недооценивают: пространство тоже бывает интимным.

Не все комнаты одинаковы.

Есть официальный зал.

Кабинет.

Двор.

Приемная.

И есть личные покои человека — место, куда допускают далеко не каждого. Поэтому момент, когда персонаж впервые оказывается в спальне, кабинете или внутреннем дворе другого, может быть важен даже без единого прикосновения.

Особенно если выясняется, что там лежат его подарки.

Все.

Даже совершенно дурацкая фигурка кролика из пятнадцатой главы.

Он ее сохранил.

Читатель умер.

На могильной плите напишите:

«Здесь лежит человек, которого добила деревянная фигурка стоимостью три медяка».

Личные вещи в таких сценах становятся способом увидеть человека без публичной маски.

Снаружи — великий генерал. В комнате — письма, старый меч учителя и засушенный цветок, который главный герой когда-то дал ему просто так.

И вдруг близость возникает вообще без физических действий.

Один человек просто получает доступ туда, куда остальные не допускаются.

Запах — оружие массового поражения.

Если автор сообщает, что герой почувствовал запах сандала на одежде другого, готовьтесь.

Не всегда, конечно.

Иногда сандал — просто сандал.

Но если персонаж начинает узнавать человека по запаху, ситуация меняется.

«Этот аромат был ему знаком».

Опасно.

«Он сразу понял, кто стоит позади».

Еще опаснее.

«Даже спустя годы он помнил этот запах».

Все.

Можете включать трагическую музыку.

Запах связан с памятью особенно сильно, поэтому авторы любят использовать его как знак близости. Герой еще не увидел человека — но уже знает, что это он.

А если после объятий аромат остается на одежде…

Тут начинается замечательная литературная территория, где формально ничего не произошло, но персонаж потом полглавы сидит в комнате и не переодевается.

Почему?

Наверное, устал.

Мы опять все понимаем.

Рукав как средство контрацепции сюжета.

Отдельно необходимо поговорить о рукавах.

В историческом даньмэй рукав способен выполнять практически любую функцию.

За него хватают.

Им закрывают лицо.

В нем прячут предметы.

Им вытирают кровь.

За ним скрывают переплетенные пальцы.

Его тянут, когда хотят остановить человека, но не решаются взять за руку.

…Вот последнее особенно прекрасно.

Персонаж собирается уйти. Другой машинально хватает его за край рукава.

Не за запястье.

Не за ладонь.

За ткань.

Потому что рукав безопаснее.

Рукав ничего не значит.

Рукав можно отпустить.

Рукав не признается потом друзьям, что между вами что-то происходит.

Именно поэтому сцена может работать сильнее прямого прикосновения.

Герой хочет удержать человека, но пока разрешает себе удерживать только его одежду. Это примерно один сантиметр ткани между «мы просто знакомые» и «пожалуйста, не уходи».

Иногда вся история живет в этом сантиметре.

…И, конечно, дождь.

Если два героя застряли под дождем, вероятность того, что автор замыслил что-то подозрительное, резко возрастает.

Во-первых, одежда становится мокрой.

Во-вторых, холодно.

В-третьих, нужно где-то укрыться.

В-четвертых, почему-то находится заброшенный храм.

Всегда.

Китайская литературная география устроена удивительным образом: заброшенный храм возникает ровно там, где двум красивым мужчинам необходимо переждать дождь.

Внутри никого.

Только солома.

Одна лампа.

И необходимость сушить одежду.

Автор невинно продолжает повествование.

Читатель уже заранее знает, что следующие пять страниц государственный заговор немного подождет.

Почему нам вообще нравится читать намеки?

Да потому что человеческое воображение — великолепный соавтор. Скажи все прямо — и читатель получает информацию. Не скажи совсем чуть-чуть — и читатель достроит остальное самостоятельно.

Причем зачастую гораздо эффективнее автора.

Эротическое напряжение редко живет исключительно в самом прикосновении. Оно рождается из ожидания.

Коснется?

Не коснется?

Замечает ли он?

Почему не убрал руку?

Почему замолчал?

Почему другой тоже молчит?

Почему мы уже четыре предложения обсуждаем то, что человек просто держит чужое запястье?

Потому что к этому моменту автор двадцать глав объяснял нам: этот герой никого к себе не подпускает.

И вот подпустил.

Подтекст работает не за счет какого-то универсального справочника: прикосновение к рукаву = 17 единиц эротики, чашка = 26, расчесывание волос = немедленно ставим 18+.

Такого, разумеется, нет. Один и тот же жест может быть бытовым, дружеским, медицинским, церемониальным или романтическим. Все решает то, что автор построил вокруг него.

Кто касается.

Кого.

Имеет ли право.

Делал ли это раньше.

Кто наблюдает.

Что происходит сразу после.

И самое главное — почему вдруг оба героя стали так странно осознавать существование собственных рук.

Вот это обычно надежный признак.

Иногда сигара все-таки просто сигара. И рукав просто рукав.

Есть опасность, знакомая каждому человеку, который слишком долго читает даньмэй.

…В какой-то момент начинаешь видеть подтекст вообще везде.

Герой:

— Передай соль.

Читатель:

Он попросил именно его.

Почему?

За столом сидят еще четыре человека.

Это признание?

Автор: нет. Ему нужна соль.

Поэтому не каждую чашку нужно немедленно объявлять символом брачного союза, а каждый обмен нефритовыми подвесками — зашифрованной постельной сценой.

Иногда персонажи действительно просто пьют чай.

Правда.

Наверное.

Но хороший автор умеет сделать так, что читатель чувствует разницу.

В обычной сцене герой поправляет другому одежду — и повествование идет дальше.

В другой:

он касается воротника;

пальцы задерживаются;

второй опускает глаза;

первый вдруг осознает, насколько близко они стоят;

кто-то из них отступает;

после чего они начинают обсуждать погоду с напряжением двух государств перед объявлением войны.

Тут уже дело явно не в воротнике, ага.

А переводчику что с этим делать?

Страдать.

Ну, то есть переводить.

Потому что намек — одна из тех вещей, которые легче всего случайно убить при переводе. Китайская фраза может быть нарочно короткой, сдержанной, двусмысленной. Если начать слишком усердно объяснять ее русскому читателю, получится примерно так:

Оригинал:

«Он задержал руку».

Перевод после приступа заботы о понятности:

«Он задержал руку, поскольку испытывал к собеседнику романтическое влечение и не хотел прекращать физический контакт».

Спасибо.

Эротика покинула помещение.

Подтекст существует именно потому, что автор доверяет читателю заметить лишнюю секунду, взгляд, паузу, странно выбранное обращение.

Иногда лучший перевод — тот, который тоже умеет промолчать.

Это особенно сложно, потому что очень хочется помочь.

«А вдруг читатель не поймет!»

Поймет, эй. Тормози. Читатели даньмэй способны по изменению одного обращения определить стадию отношений, семейный конфликт и приблизительную температуру героя.

С рукавом уж точно справятся.

И вот они опять ничего не сделали.

Наверное, поэтому самые запоминающиеся романтические сцены далеко не всегда самые откровенные.

Поцелуй — это уже состоявшееся событие.

А рука, которая почти коснулась другой руки, — возможность.

Чужое имя, произнесенное слишком тихо.

Лента для волос, которую герой хранит десять лет.

Одна чашка вина.

Место рядом с собой, которое он никогда никому не предлагает.

Пальцы на запястье, задержавшиеся чуть дольше, чем требовалось для проверки пульса.

Рукав, за который схватились в последний момент.

В этих сценах ничего нельзя предъявить суду.

— Обвиняемый, вы флиртовали?

— Нет.

— Вы прикоснулись к нему?

— Я поправил воротник.

— Почему вы смотрели друг на друга три абзаца?

— Ветер.

Дело закрыто за отсутствием доказательств.

Но читатель-то знает правду. Потому что эротика в хорошем романтическом тексте начинается не тогда, когда автор снимает с персонажей одежду.

Иногда она начинается гораздо раньше.

В тот момент, когда один человек поправляет другому рукав —

и почему-то не сразу убирает руку.

Пожалуйста, не копируйте и не публикуйте статью на других площадках без разрешения автора!

Автор статьи: God_gift