Перед Цюй Юй стояли три коктейля под общим названием «Триптих душевного бледняка»: «Изнывающий ублюдок», «Умирающий ублюдок» и «Мёртвый ублюдок». За всю жизнь она, вероятно, не пила ничего крепче — и, едва допив до «Умирающего ублюдка», рухнула на пол, превратившись в «Пьяного мёртвого ублюдка».
Под громкие аплодисменты зала Сун Шэньшэнь сложила ладони и поблагодарила зрителей. Не сворачивая с пути, она направилась в туалет и, едва захлопнув дверь кабинки, упала на колени перед унитазом и вырвала.
Горло будто обожгло пламенем — жгло, першило, и боль пронзала даже нервы.
Сун Шэньшэнь умылась, пошатываясь вышла из туалета — и прямо врезалась в мужчину.
Рука, обхватившая её за талию, вдруг с силой сжала, и в следующее мгновение она уже висела в воздухе, подхваченная на руки.
— Сун Шэньшэнь, ну и гордость! Ради одного мужчины — до такого? Ты правда так сильно его любишь?
Сун Шэньшэнь горько усмехнулась. Да, она ничтожество. Весь их род Сун — ничтожества. Отец ради какой-то женщины стал живым мертвецом. А она — ради мужчины готова отдать всё: карьеру, достоинство, даже собственную жизнь.
Но что она получила взамен?
Сун Шэньшэнь закрыла глаза и провалилась в беспамятство.
Цинь Гэ загородил собой Нин Дунсюя и сурово заявил:
— Она моя девушка. Отдай её мне.
Но Нин Дунсюй только крепче прижал Сун Шэньшэнь к себе. Он словно барахтался в болоте, из последних сил выдавил из горла хриплый шёпот и произнёс с отчаянием:
— С детства мечта Шэньшэнь — дом, утопающий в цветах, рояль и дети, которых она будет растить вместе с любимым мужчиной. То счастье, о котором она мечтает, ты ей не дашь.
— А ты дашь? У меня, может, и много девушек, но, по крайней мере, нет невесты. А весь город знает, что ты женишься на Шэнь Мэн, — повысил голос Цинь Гэ, вступая в противостояние.
Нин Дунсюй покачал головой:
— Я не женюсь на ней.
— А ты пройдёшь через отца Шэнь Мэн? — спросил Цинь Гэ.
— Сейчас я с ним справлюсь, — ответил Нин Дунсюй.
— А как насчёт твоего деда? Тоже собираешься с ним «справиться»? — не унимался Цинь Гэ.
Нин Дунсюй плотно сжал губы и промолчал.
— Вы же заперли Шэньшэнь в следственном изоляторе, — Цинь Гэ отбросил привычную развязность, и в его глазах вспыхнул гнев.
Нин Дунсюй вздрогнул:
— Откуда ты знаешь?
— Как, совесть замучила? Боишься, что узнают о твоих подлостях? — лицо Цинь Гэ, обычно улыбчивое, теперь окутывала ледяная злоба. В его глазах бушевала буря, от которой становилось не по себе. — Я ещё знаю, что вы сговорились с судом и обвинили Шэньшэнь в покушении на убийство, чтобы приговорить её к пожизненному заключению. У неё ни отца, ни матери — разве она заслужила такое?
— Это не я! — выкрикнул Нин Дунсюй.
— Но всё случилось из-за тебя! Нин Дунсюй, неужели ты до сих пор не понял? Твоя любовь лишь причиняет Шэньшэнь боль! — холодно бросил Цинь Гэ.
Словно огромный железный молот обрушился ему на голову, Нин Дунсюй вдруг пришёл в себя.
Его тёмные глаза потускнели, будто покрылись серой пеленой.
Кулаки то сжимались, то разжимались. В них читалась отчаянная боль.
Несколько раз он колебался — и наконец передал Сун Шэньшэнь Цинь Гэ. Последнего взгляда он не осмелился бросить и быстро ушёл.
Была уже глубокая ночь, большинство людей давно спали. Но для некоторых только начиналась ночная жизнь.
В клубе звучала соблазнительная музыка.
Мерцающие огни придавали виски в бокалах томный, развратный оттенок.
В тёмных углах пары страстно обнимались, безудержно предаваясь своим желаниям.
— О, да это же «образцовый ребёнок» — господин Нин! — подошла Цинь Инь, держа в руке бокал красного вина и явно под хмельком. — Чудо в перьях! Самый прилежный ученик, примерный гражданин, безупречный парень — и вдруг в ночном клубе напивается до чёртиков?
Нин Дунсюй бросил на неё беглый взгляд и не ответил.
— Вот именно — этот взгляд! «Вы все — глупые примитивы», — Цинь Инь хлопнула его по плечу. — Дядь, не мог бы ты чуть меньше кичиться и чуть больше вписываться в реальность?
Нин Дунсюй равнодушно стряхнул её руку:
— Малышка, иди домой. Тебе здесь не место.
— Я уже взрослая! Куда хочу — туда и иду! Никто меня не остановит! — Цинь Инь упала на стол и пробормотала: — Все твердят: «ради твоего же блага». А я не хочу на свидания вслепую! Не хочу жить жизнью, которую вижу от начала до конца!
Нин Дунсюй отошёл подальше и запрокинул голову, опустошая бокал. Оглушительные ритмы танцевальной музыки терзали слух. Вокруг — толпа, размахивающая руками, извивающаяся в танце.
Один вечер роскоши, одна ночь безумия, одно мгновение забвения.
Когда Нин Дунсюй покинул клуб, Цинь Инь и несколько мужчин тоже вышли наружу.
Цинь Инь икнула и закричала:
— Сегодня я буду наслаждаться жизнью!
Мужчины весело поддакивали, подталкивая её к джипу у обочины.
Нин Дунсюй бросил на них взгляд — именно тот самый, о котором она говорила: «вы все — глупые примитивы» — и ушёл.
У ворот особняка Цинь.
Нин Дунсюй велел водителю подождать и вытащил из заднего сиденья Цинь Инь, совершенно пьяную в стельку.
— Кто тебя просил лезть не в своё дело? Сегодня я хочу развлекаться, а не торчать с тобой, заносчивый дядька! — ворчала Цинь Инь.
Нин Дунсюй закинул её себе на спину и вошёл внутрь.
Поскольку Нин Юйнин брала уроки игры на фортепиано у семьи Цинь, он бывал здесь несколько раз. Прислуга относилась к нему с большим уважением, поэтому даже видя его разбитое лицо, будто после драки, и пьяную девушку на спине, никто не осмелился ничего сказать.
Пока вдруг...
— И ещё! Мне ужасно не нравится твоя фальшивая улыбка, когда ты встречаешь моих родителей. Такая приторная, такая фальшивая!
Эта пьяная девчонка, оказывается, была их собственной второй дочерью!
Цинь Инь всё это время бубнила недовольно. Терпение Нин Дунсюя было на исходе. Дойдя до фонтана в саду, он остановился.
— Ещё слово — и сброшу тебя в воду! — пригрозил он, ослабив хватку.
Цинь Инь мгновенно протрезвела, крепко обхватила его шею и послушно замолчала. Она уже выдохлась и чувствовала невероятную усталость, поэтому прижалась щекой к его плечу.
Нин Дунсюй всегда в обществе играл роль обходительного джентльмена, образцового молодого человека и перспективного бизнесмена — в общении с людьми он никогда не позволял себе ни малейшей оплошности.
Но Цинь Инь знала: по натуре он крайне холоден и безразличен.
Однако она никак не ожидала, что его спина окажется такой тёплой.
Будто измученный путник упал на мягкое облако, окружённый свежим воздухом и ласковыми солнечными лучами — и захотелось навсегда остаться в этом уюте.
Бум-бум-бум...
Сердце её вдруг забилось быстрее, будто внутри кто-то бил в барабан.
Вторая госпожа Цинь никогда ещё не испытывала такого напряжения. В её жизни, казалось, не было поводов для волнений.
Плохие оценки? Ничего страшного — у неё богатый и успешный папа.
Ужасно играет на пианино? Не беда — у неё мама-профессор, и другие учителя закрывают на это глаза.
Но сейчас она растерялась и не знала, что делать.
И всё же в этой тревоге таилась радость.
Руки сами собой крепче обвили шею Нин Дунсюя.
— Боже, Иньинь, до чего же ты напилась! — Сун Цинфэнь, узнав о происшествии, поспешила наверх.
Нин Дунсюй уложил Цинь Инь на её розовую кровать и собрался уходить.
Сун Цинфэнь попросила тётю Лань присмотреть за дочерью и последовала за Нин Дунсюем вниз.
— Сяонин, что случилось с Иньинь? — тревожно спросила она.
— Профессор Сун, мне неудобно об этом говорить. Лучше пусть Цинь Инь сама вам расскажет, — вежливо отказался он, отказавшись от чая, который подала горничная, и остановил Сун Цинфэнь: — Профессор Сун, пожалуйста, идите к дочери.
Сун Цинфэнь всё же проводила его до ворот и, увидев синяки на его лице, настоятельно посоветовала срочно обратиться к врачу.
Нин Дунсюй кивнул, но велел водителю отвезти его не в больницу, а в свою квартиру в районе Юньпу.
Смыв с себя запах алкоголя, он сразу же закурил. Его высокая фигура стояла на балконе, он смотрел вниз на огни этого шумного мегаполиса.
Высокие небоскрёбы, сияющие огни, суета и жизнь — всё это было земным, человеческим. А он жил на самом верхнем этаже элитного дома, словно в небесном чертоге.
Высоко над всеми — и так одиноко.
Не зря Су Ши написал: «Хочу унестись на крыльях ветра, но боюсь — в небесных чертогах слишком холодно».
Сегодня дым особенно резал глаза, вызывая слёзы и приступы кашля. Он кашлял так долго, что глаза покраснели и покрылись кровавыми прожилками.
Нин Дунсюй впервые закурил в шестнадцать лет. Но не успел он насладиться ощущением, как его застукала одна девчонка.
Она, хоть и боялась его, в вопросах курения и алкоголя держала его в ежовых рукавицах. Как только находила дома сигареты — тут же сжигала без сожаления.
Однажды Нин Дунсюй взбесился и, схватив ножницы, пригрозил:
— Если не дашь мне курить, снова остригу твои длинные волосы!
Девчонка не сдалась:
— Даже если острижёшь меня наголо, всё равно не дам тебе курить.
— Кто ты такая? Ты всего лишь слуга, которую дед купил мне. Какое право ты имеешь меня контролировать? Если ещё раз вмешаешься — отправлю обратно к твоему дяде! — раздражённо толкнул он её.
Девчонка упала на пол, молча сдерживая слёзы. На лице читалась глубокая боль. Она поджала ноги, положила подбородок на колени, обхватила их руками и уставилась в пол.
Выглядела она как брошенный щенок, который только и может, что свернуться клубком и облизывать свои раны.
Нин Дунсюй опустился на корточки, взял её за лицо и заставил поднять голову.
Слёза упала с её ресниц — и словно капнула ему прямо на сердце, прожигая душу.
Он вдруг почувствовал невыносимую боль:
— Не плачь... пожалуйста, не плачь.
Он приблизился и лбом коснулся её лба.
В детстве у него была чёрная собака, которую он звал Бай — Белый. Он часто делал с ней именно так.
Он почувствовал, как её дыхание перехватило, как всё тело задрожало. Словно зараза, дрожь передалась и ему, и голос его тоже задрожал:
— Хорошая девочка, Шэньшэнь, хорошая... не плачь.
Щёки девочки покраснели, глаза перестали быть влажными. Медленно она протянула руку и сначала осторожно, а потом крепко сжала подол его рубашки.
Нин Дунсюй понял, что она хотела сказать:
«Я хорошая. Я не буду плакать. Только не бросай меня».
— Отныне ты можешь меня контролировать. Я разрешаю, — добавил он с неловкостью: — Но если ты начнёшь контролировать и других мужчин, это сделает меня нелепым. Так что условие: ты можешь контролировать только одного мужчину в жизни — меня. Справишься?
Девчонка не задумываясь энергично кивнула, и в её глазах сверкнула решимость, не свойственная её возрасту.
***
На самом деле Сун Шэньшэнь не хотела его контролировать — у него ужасный характер.
За всю свою жизнь она не встречала человека с таким скверным нравом. Кто бы поверил: тот самый безупречный, вежливый, образцовый господин Нин, которого все восхваляют, наедине — капризный, коварный, эгоистичный, щедрый, стеснительный и распущенный одновременно. Просто ходячий пример двойных стандартов.
У него масса недостатков, но и болезней не меньше — постоянно хилый и слабый. Поэтому она и заботилась о нём, не давая пристраститься к курению или алкоголю.
Если он заболеет, боль будет терзать его тело — но ранит её сердце.
На светских мероприятиях ему постоянно наливают, и Сун Шэньшэнь добровольно выпивала за него. Со временем все привыкли: у семьи Нин есть девушка с железной печенью, которая пьёт, будто жизнь ей не дорога.
Первое, что почувствовала Сун Шэньшэнь, проснувшись, — будто по её голове прошёлся целый кавалерийский полк. Голова раскалывалась от боли. Она прижала ладонь ко лбу, взглянула на часы и резко села на незнакомой кровати.
Уже час дня!
Она не вернулась домой всю ночь — с детьми всё в порядке?
Скрипнула дверь, и в щель просунулась круглая голова.
http://bllate.org/book/8774/801567
Готово:
