А род Ян веками нес стражу на северо-западных пустынях, вновь и вновь отдавая жизни своих сыновей в ответ на набеги Ляо, что казались шутовскими лишь на первый взгляд.
После гибели рода Хуо государство Чу погрузилось в смуту и тревогу. Бывший государь, быть может, и сожалел: возвышал военных чинов, ввёл экзамены для воинов, набирал новые полки — но всё было напрасно.
Чу слишком долго жило в покое, а меч, висевший над головой, уже почти коснулся шеи.
Из всего, что он совершил, лишь два поступка оказались верными: отправил Хо Яня в Лянчжоу, чтобы укрепить юго-восток, и передал вторую половину тигринного жетона роду Ян.
Увы, он скончался внезапно и не успел предупредить наследника: не ходи по его стопам.
Сегодня Ян Цзяньчжи пришёл в ярость именно потому, что три дня назад в армии поймали нескольких шпионов, а вскоре после этого солдаты Ляо, выдав себя за разбойников, пересекли границу и напали на окрестные деревни.
Ян Цзинчэн и его старший брат Ян Цзинхуань повели войска на их уничтожение. Остатки ляоских войск бежали. Ян Цзинхуань, не раз сражавшийся с ними, прекрасно знал их тактику — нанести удар и немедленно отступить.
Увидев, что враг отступает, он не стал преследовать его. Но Ян Цзинчэн не подчинился приказу и один помчался за беглецами. В тот момент им ещё нужно было сопровождать раненых крестьян, и Ян Цзинхуаню пришлось вернуться в лагерь. Получив разрешение у Ян Цзяньчжи, он уже собирался снова выступить на поиски брата, как вдруг тот сам вернулся.
— Ты понимаешь ли свою вину? — гневно закричал Ян Цзяньчжи.
Ян Цзинчэн молча сжал губы, но тихо опустил ногу, которую уже было поднял, выпрямил спину и опустился на колени.
— Прекрасно, прекрасно, прекрасно! — воскликнул Ян Цзяньчжи, увидев такое упрямство, и, пришедши в неистовство, направил на него остриё копья. — Ты ведь только прибыл сюда! Сколько сражений выиграл? А уже хвост задрал до небес?
— Раз хочешь стоять на коленях — стой! — рявкнул он, швырнув красногривое копьё в сторону мишени. Остриё пронзило красное яблоко и глубоко вонзилось в песок за ним. — Люди! Отхлестать его триста воинских палок! Пусть стоит, пока не поймёт, что приказ армии — закон!
Военном шатре двое генералов в доспехах выглядывали наружу. Один, с густой бородой, шепнул стоявшему рядом молодому воину:
— Минъюй, пойди уговори деда. Цзыюй ещё юн — не выдержит трёхсот ударов.
Ян Цзинхуань обернулся и недовольно бросил:
— Отец, зовите меня Цзинхуанем. И почему вы сами не идёте?
В этот миг Ян Цзяньчжи бросил на них суровый, полный угрозы взгляд. Ян Хуайшэн поёжился и с виноватым видом отвёл глаза. Но, заметив, что на него смотрит сын, он прокашлялся и нарочито спокойно произнёс:
— Цзыюй нарушил приказ. Заслужил наказание.
Ян Цзинхуань отвёл взгляд и посмотрел на плотину, где молча терпел палочные удары Ян Цзинчэн.
— Не волнуйтесь, отец. Дед знает меру. Да и Цзыюй держит в себе что-то тяжёлое. Сегодняшний всплеск эмоций — к лучшему.
Ян Цзинчэн всё же получил все триста ударов. Когда наказание закончилось, он ещё мог кое-как добрести до палатки, но едва переступив порог, рухнул на спину.
Ян Цзинхуань вошёл как раз в тот момент, когда Ян Цзинчэн лежал на кровати без рубашки, а военный лекарь наносил на его спину мазь. Вся спина была покрыта кровоподтёками и отёками, кое-где сочилась кровь.
— Можете идти, я сам займусь этим, — сказал Ян Цзинхуань, взяв у лекаря баночку с мазью и сев рядом с кроватью.
— Больно, — прохрипел Ян Цзинчэн, когда на спину высыпали полбанки порошка, хотя до этого он ни звука не издал.
— Я думал, у тебя шкура из меди и костей, и боль ты не чувствуешь, — колол его Ян Цзинхуань, но движения его рук стали мягче.
— Говорят, не гонись за побеждённым врагом. Разбежались — и пусть бегут. Зачем ты за ними увязался?
Ян Цзинчэн вновь замолчал, уставившись в пустоту, будто погрузился в свои мысли.
Ян Цзинхуань вздохнул и решил сказать то, что тот хотел услышать:
— Пришло письмо от Чэнцзюня.
С тех пор как он прибыл на северо-запад, словно переменился: целыми днями молчал, проводил время на тренировочном поле, оттачивая владение мечом и копьём, а при каждом вторжении ляосцев бросался в бой, будто жизни своей не жалел.
Ян Цзинчэн приподнял голову и повернулся к брату:
— Что пишет?
— Да всякие пустяки из дворцовой жизни, — уклончиво ответил Ян Цзинхуань, прекрасно зная, чьи вести хотел услышать брат, но нарочно избегая упоминать её.
Взгляд Ян Цзинчэна потускнел:
— Больше ничего нет?
— Ты всё ещё думаешь о ней? — разозлился Ян Цзинхуань, нахмурив брови. — Взгляни на себя! Ты совсем измотался!
Ян Цзинчэн, видя гнев брата, лишь горько усмехнулся:
— В лагере полно глаз и ушей. Прошу, брат, будь осторожен в словах. Не навлекай на неё беды.
Ян Цзинхуань прекрасно понимал это, но злился на упрямство брата и понизил голос:
— Она была предназначена судьбой стать супругой императора. Если не нынешнему государю, то десятому сыну императора Дэцзуна. Ты с самого начала не имел к ней никакого отношения и не должен питать надежд.
Ян Цзинчэн закрыл глаза, скрывая боль, и медленно кивнул:
— Разве я не понимаю твоих слов? Просто она одна в том дворце, среди интриг и козней. Дом Герцога Нинго давно лишён влияния и не может ей помочь. У меня нет ничего, кроме возможности заслужить воинские заслуги, чтобы хоть как-то защитить её.
— Тебе всё равно придётся жениться и завести детей, — тяжело сказал Ян Цзинхуань, угадывая его замыслы.
Ян Цзинчэн уткнулся лицом в подушку:
— С детства я мечтал на ней жениться. И сейчас мечтаю. Но теперь это невозможно. В сердце живёт она одна, и я не стану обманывать другую девушку. Да и кто знает, не лягу ли я завтра в могилу, завёрнутый в конский попон.
Ян Цзинхуань пнул ножку кровати и холодно бросил:
— А когда она достигла совершеннолетия, и мать Герцога Нинго в отчаянии искала жениха, но никто не осмеливался сделать предложение — где ты тогда был?
Ян Цзинчэн прижал подушку к глазам, пытаясь сдержать слёзы. Когда он снова поднял голову, в палатке уже никого не было.
Он посмотрел в окно на полумесяц. Его чёрные глаза стали ещё пустее.
Разве он был безразличен? Даже дед уловил его чувства. Но цена за брак с ней была слишком высока — она могла стоить всей семьи Ян. Ради него дед даже унижался перед бывшим государем, предлагая даже вернуть тигринный жетон. Но государь лишь ссылался на её «судьбу императрицы» и намёками ставил под сомнение верность рода Ян.
Это он — слаб и бессилен. Не смог вырвать её из ловушки и не смог исполнить собственное желание.
Ян Цзинхуань, полный гнева, направился к своей палатке. Ледяная луна освещала пустыню, вокруг царила тишина, лишь в костре трещали дрова.
Внезапно он заметил человека, нервно расхаживающего перед его шатром.
— Чжоу Хуайжан? — узнал он при свете луны. Гнев мгновенно улетучился, и на лице появилось привычное спокойствие образованного полководца. — Уже поздно, Чжоу-цаньцзян. Почему не отдыхаете?
Молодой военачальник, Чжоу Хуайжан, с изящными чертами лица и высокой фигурой, казалось, только недавно достиг совершеннолетия, но уже занимал должность цаньцзяна третьего ранга.
Он колебался, то сжимая кулаки, то разжимая их:
— Слышал, пришло письмо от Чэнцзюня… Не было ли там чего для меня?
Ян Цзинхуань подумал, что сегодня, наверное, попал в логово несчастных влюблённых. И оба случая так или иначе связаны с его единственными братом и сестрой. От этой мысли у него заныло сердце.
Он посмотрел на Чжоу Хуайжана и без колебаний покачал головой:
— Чэнцзюнь наверняка всё ясно объяснила тебе перед отъездом. Раз ты тогда не возражал против её решения, теперь, когда она стала наложницей императора, между вами больше нет ничего общего. Ни сегодня, ни в будущем писем от неё не будет. Возвращайся, Чжоу-цаньцзян.
С этими словами он откинул полог и вошёл в палатку.
Чжоу Хуайжань закрыл глаза, лицо его исказилось от сдерживаемой боли. Внезапно он со всей силы ударил кулаком по стоявшей рядом баньяновой пальме, и с неё посыпались пожелтевшие листья.
*
Солнце показалось лишь на один день, а затем пошли снегопады — то сильные, то слабые, и длились они без перерыва несколько дней подряд.
Весь Запретный город покрылся белоснежным покрывалом: алые стены, белые черепичные крыши, редкие служанки и евнухи спешили по своим делам, подчёркивая ещё больше одиночество и пустоту императорского дворца.
Завтра наступал праздник Лаба, и чиновники имели выходной. По обычаю, сегодня вечером все наложницы должны были собраться на пир с императором и императрицей.
Духи, украшения, звонкий смех и весёлые разговоры.
Цзян Цзань не держал большой гарем, и все его наложницы были из знатных семей. Пусть за кулисами они и сражались насмерть, на людях приходилось изображать сестринскую привязанность.
— Ваше Величество, — сказала одна из наложниц, подавая императрице миску каши, — я сама сварила лаба-кашу. Попробуйте, та ли это на вкус, что раньше?
На главном троне рядом с Цзян Цзанем сидела Бай Вань. На лице её играла тёплая, изящная улыбка. Она то тихо беседовала с императрицей-матерью, то отвечала на лестные слова наложниц, то заботливо подкладывала императору кушанья — всё делала с лёгкостью и достоинством.
Она уже собиралась попросить Люйян налить ей супа, как вдруг перед ней поставили миску лаба-каши.
Бай Вань удивлённо подняла глаза. Перед ней стояла Бай Жуй — лицо бледное, щёки румяные, выглядела цветущей. В последние дни Цзян Цзань, чтобы её утешить, каждую ночь оставался в Дворце Гуаньцзюй, и это явно шло ей на пользу.
Бай Вань приподняла бровь:
— Раньше я сама варила вам эту кашу на праздник, а теперь вы мне? Да ещё и в положении — зачем такие хлопоты?
Бай Жуй застыла с полуоткрытым ртом — заготовленные слова застряли в горле. Она намеренно сказала это двусмысленно, надеясь, что Цзян Цзань решит, будто дома с ней плохо обращаются. По задумке, Бай Вань должна была спросить, почему она вдруг взялась за готовку.
Но Бай Вань поступила иначе, и теперь Бай Жуй не знала, что сказать.
К счастью, Цзян Цзань с сочувствием спросил:
— Во дворце же и так готовят лаба-кашу для всех. Зачем тебе самой этим заниматься?
Бай Жуй пришлось менять тактику:
— В моём доме в праздники вся семья всегда собирается за одним столом. Я заметила, что в последнее время Ваше Величество задумчивы… Думала, может, соскучились по дому, и решила приготовить кашу.
— Как мило с твоей стороны, — искренне улыбнулась Бай Вань. — Раз уж так, давай разделим её со всеми.
Хотя Люйян и намекнула, что в каше ничего нет, Бай Вань всё равно не была уверена. Бай Жуй ведь любила коварные уловки. Поэтому она решила: если уж умирать, то всем вместе — и приказала раздать кашу всем наложницам и самому императору.
Бай Жуй, конечно, не стала бы так открыто отравлять Бай Вань. Хотя ей и было неприятно, она улыбнулась и разлила кашу по мискам.
Бай Вань оглядела стол: почти никто не решался есть. Только Цзян Цзань отведал пару ложек.
Когда Шу Яогуан тоже взяла ложку, Бай Вань даже удивилась. Но тут же увидела, как та прикрыла рот и с трудом сдержала тошноту — и всё поняла.
Молчавшая до сих пор императрица-мать, не любившая Бай Жуй, заметила это и обрадовалась:
— Что с тобой, Шуфэй?
Шу Яогуан запила чаем приступ тошноты, лицо её побледнело:
— Не знаю, почему, но от этой каши мне стало дурно, — сказала она, специально взглянув на Бай Жуй с извиняющейся улыбкой. — Ничего личного, наложница Юй, не обижайся.
Лицо Бай Жуй то краснело, то бледнело. Она сама была беременна и сразу поняла: Шу Яогуан тоже носит ребёнка.
Действительно, императрица-мать обрадовалась:
— Быстро позовите лекаря!
Шу Яогуан пыталась отнекиваться, но лекарь, осмотрев её, объявил:
— Поздравляю Ваше Величество! Шуфэй беременна уже больше месяца!
Цзян Цзань был поражён и счастлив, императрица-мать — искренне рада. Она тут же приказала раздавать награды. Даже Бай Вань символически подарила красную яшмовую гранатовую вазу — символ многодетности.
Бай Жуй еле сдерживала ярость. Улыбка на лице дрожала, и в приступе гнева она сломала в руках нефритовые палочки.
Ждать больше нельзя. Цзян Цзань — ненадёжен, его любовь поверхностна и непрочна. Нужно искать другой путь.
Она вспомнила книгу с историями, спрятанную в потайном ящике, и приняла решение.
*
После пира Бай Вань велела кухне Зала перца приготовить дополнительный ужин и отправилась в Юйтан.
Едва она подошла, как Юаньлу выбежал навстречу:
— Ваше Величество, Главный евнух сегодня не в Юйтане.
Это был первый раз, когда Бай Вань не застала его дома. Слова Юаньлу означали, что Хо Янь не вернётся этой ночью.
Бай Вань невольно спросила:
— Куда он делся?
— Каждый год в этот день Главный евнух зажигает фонари душ, — ответил Юаньлу. — Ваше Величество может поискать его у озера Тайе или у канала во дворце.
Фонари душ?
Бай Вань вдруг вспомнила: пятнадцать лет назад в этот самый день весь род Хуо был казнён.
Он зажигает фонари в память о своей семье.
Бай Вань на мгновение задумалась, а затем вместе с Суйян направилась к каналу.
Она не ошиблась: издалека увидела Хо Яня, стоящего у берега. Неподалёку за ним следовал Чэнь Фу.
Сегодня Хо Янь, необычно для него, был одет в чёрную длинную мантию — без единого яркого пятна. С такого расстояния черты лица разглядеть было невозможно, но Бай Вань подумала, что его и без того прекрасное лицо в строгом чёрном должно выглядеть ещё более благородным и отрешённым, словно бессмертный.
Единственное, что портило картину, — рядом с ним стояла Бай Жуй, чей стан всё ещё оставался изящным, несмотря на начавшуюся беременность.
http://bllate.org/book/8335/767666
Готово:
