× ⚠️ Внимание: Уважаемые переводчики и авторы! Не размещайте в работах, описаниях и главах сторонние ссылки и любые упоминания, уводящие читателей на другие ресурсы (включая: «там дешевле», «скидка», «там больше глав» и т. д.). Нарушение = бан без обжалования. Ваши переводы с радостью будут переводить солидарные переводчики! Спасибо за понимание.

Готовый перевод Helplessly Moved by You / Как же ты трогаешь моё сердце: Глава 39

(Ctrl + влево) Предыдущая глава   |    Оглавление    |   Следующая глава (Ctrl + вправо)

Что-то начало незаметно меняться — пожалуй, с той самой ночи, когда он поставил ей алую точку на переносицу.

Впервые он осознал: она — не просто мягкая и милая сестрёнка, но и соблазнительная, пленительная женщина.

Те события в саду Чуньвэй — борьба цзяоди, оленье вино, разгорающееся желание в карете и её тело, прижавшееся к нему, словно детёныш дикого зверя… До сих пор он не мог точно сказать, сколько в её прикосновениях под действием оленьего вина было её собственного томления, а сколько — его собственного смятения.

Потом была прогулка по мосту Юйгоу и запуск лотосовых фонариков. Он всё время молчал: не сказал ей, что мост Юйгоу называют мостом влюблённых, не стал оправдываться, когда старушка шутила. Сам не знал, о чём тогда думал.

Её губы, окрашенные алой помадой, были ослепительно прекрасны — и от этого в нём уже тогда проснулось беспокойство, страх, что кто-то обратит на неё внимание. А уж когда он узнал, что Лу Сюйвэнь положил на неё глаз, в душе его едва сдерживаемая ярость вспыхнула с новой силой. Теперь, оглядываясь назад, он задавался вопросом: сколько в той ярости было просто братской заботы?

Во всём этом он не мог признаться себе даже в мыслях.

Раз он не мог смириться с мыслью потерять её и тем более не собирался отдавать её кому-то другому, для Се Чана оставался лишь один путь — навсегда оставить её рядом с собой.

Взгляд Се Чана упал на её слегка изогнутые губы:

— Слышал, в храме богини цветов ты даже «Девять глав математики» с собой взяла?

Он знал даже об этом.

А Чжао повернулась к нему и, слегка прикусив губу, улыбнулась:

— Я ведь хочу открыть лавку к концу года. Мои знания пока слабы, так что приходится усердствовать.

Се Чан посмотрел на неё:

— Пойдём в кабинет?

— А? — удивилась А Чжао. — У брата сегодня нет дел?

— Не очень занят, — ответил он. — Хватит времени, чтобы вместе разобрать пару свитков.

Первый министр лично берётся за репетиторство — такого шанса А Чжао упускать не собиралась. Хотя… он ведь чиновник-литератор, неужели и в арифметике силён?

Вскоре она поняла, что зря сомневалась.

Те задачи, над которыми она билась до головной боли, те плотные, как чары, бухгалтерские записи — всё это он разбирал за считаные мгновения, глядя на неё с таким выражением, будто спрашивал: «Ты вообще о чём думаешь?»

А Чжао обиженно опустила голову на стол и надула губы:

— Как же у тебя такой ум устроен? Родители явно перекормили тебя при рождении! А когда рожали меня, видимо, забыли мозги вложить.

Се Чан обнял её сзади и, взяв кисть, начал писать прямо на её свитке. Услышав её слова, он едва заметно усмехнулся:

— Брат и сестра ведь должны быть похожи. В древности Фу Си и Нюйва были братом и сестрой. Фу Си изучал небо и землю, постиг законы Дао, а Нюйва создала людей и залатала небеса.

А Чжао моргнула:

— Фу Си и Нюйва — брат и сестра? Но разве они не были мужем и женой?

— Были, — спокойно подтвердил Се Чан. — И братом с сестрой тоже.

А Чжао слегка удивилась, но не стала вникать — ведь любовные перипетии древних божеств простому смертному не понять. Она снова уткнулась в свиток, наблюдая, как он решает задачи.

Се Чан опустил глаза. С этого ракурса были видны её длинные, густые ресницы — каждая чётко очерчена.

— Хотя бывают и непохожие, — продолжил он. — Ци Сянгун был глуп и развратен, а его сестра Вэньцзян — талантлива и умна. В «Книге песен» есть строки: «Дорога в Лу ровна и широка, дочь Ци отправляется в путь. Раз уж вышла замуж, зачем же вновь тосковать?» — речь там именно о них. Вэньцзян вышла замуж за луского правителя Хуаньгуня, но её брат всё равно не мог её забыть.

А Чжао вздохнула с восхищением:

— Брат, ты правда невероятно эрудирован!

Се Чан чуть не поперхнулся.

Иногда ему казалось, что в её голове стены из бронзы — ничего туда не проникает.

Он молча продолжил решать задачи.

А Чжао между делом снова украдкой посмотрела на его запястье, обнажившееся, когда он закатал рукав. Белое, чистое, с чётко очерченными костями.

Брат был совершенен во всём — даже запястье у него было необычайно красиво.

Говорят: «Красота — в костях, а не в коже». Эту фразу часто повторяли служанки в Цюйюане. Внешность найти легко, а вот истинную красоту костей — редкость. С тех пор А Чжао невольно стала привередливой в выборе и замечала странные, но притягательные детали: чёткий профиль, резкую линию подбородка, выступающий кадык, выразительные кости запястья — всё это её завораживало.

Се Чан закончил последнее вычисление и передал ей кисть. Его тёплая ладонь вдруг легла на её руку, и А Чжао вздрогнула.

Только сейчас она осознала, насколько близко он подошёл — её спина почти касалась его груди. Тепло от него быстро растекалось по её телу, поднимая жар даже за ушами.

А Чжао машинально опустила голову ещё ниже, чувствуя, как ткань его одежды едва касается её спины. Она снова пригнулась, пока не раздался его прохладный голос:

— Кто так читает? Сядь прямо.

Она почувствовала себя пойманной с поличным, хотя вины за ней не было!

Осторожно выпрямившись, она ощутила, как тепло за спиной постепенно исчезает. Брат уже отошёл и теперь просматривал её записи из «Песней Чу».

Он выглядел совершенно спокойным, а она почему-то вся горела.

Её каллиграфия в начале свитка была слабой и неуверенной, но к концу заметно окрепла. Он поднял глаза:

— Уколы на пальцах прошли?

А Чжао кивнула. Ей стало неловко оттого, что он смотрит на её почерк:

— Первые два дня пальцы так болели, что кисть держать было невозможно. Не ругай меня за плохие иероглифы, брат. Сейчас уже почти всё прошло.

Она взглянула на свои пальцы — остались лишь несколько упрямых красных точек, да и те почти незаметны.

Ясян принесла мазь для ран. Се Чан взял баночку и велел ей уйти.

— Протяни руку.

А Чжао только что решила сложную задачу и собиралась передохнуть. Услышав, что он сам будет мазать ей руки, она была приятно удивлена.

Обычно этим занимались служанки или лекарь — как же первый министр может тратить время на такие мелочи?

Но, несмотря на эти мысли, её белая, как нефрит, ладошка послушно протянулась к нему.

Се Чан молча отвёл в сторону её рукав с вышитыми листьями лотоса, обнажая тонкое запястье.

Следы на шее и подбородке уже исчезли, но на запястьях остались чёткие отметины от верёвок. Даже после двух дней лечения красные полосы всё ещё виднелись.

— Завтра снова пойдёшь в павильон Ханьцинчжай?

А Чжао и не собиралась пропускать занятия из-за таких мелких ссадин. Она кивнула и тихо сказала:

— Я прикрою их пудрой, а рукавами и платком — никто и не заметит.

Се Чан промолчал. Он взял немного мази и начал осторожно втирать её круговыми движениями в повреждённое место.

Быть может, из-за незажившей раны или от трения кожи, но под его пальцами кожа была горячее, чем вокруг.

Как же хрупки её запястья — будто сломаются от одного нажатия. Какой же она была беспомощной, когда её держали насильно?

Взгляд Се Чана потемнел.

Пора серьёзно подумать о дальнейших шагах.

Сегодняшнее приближение было скорее проверкой — он хотел понять, насколько глубоко укоренилась в ней привязанность, чтобы потом постепенно, шаг за шагом, менять её восприятие — от старшего брата к тому, кем он должен стать.

Конечно, нельзя пока рассказывать ей правду о происхождении.

С детства она привыкла полагаться на него. Если вдруг узнает, что любимый брат — не родной, что у неё больше нет никого в этом мире, кроме него, и вдруг окажется совсем одна… Это станет для неё страшным ударом.

Учитывая её нынешнюю ранимость и неуверенность, она может подумать, что он откажется от неё.

А может, всё будет ещё хуже. Узнав правду, сможет ли она по-прежнему принимать его заботу? Не отдалится ли от него, ведь именно он окажется чужим?

При этой мысли Се Чан тяжело вздохнул.

Он закончил мазать запястья и перешёл к пальцам. В тот момент, когда он поставил баночку с мазью на стол, на его плечи легли две тонкие, мягкие руки.

Хотя они давно перестали избегать близости, тело Се Чана всё равно напряглось, когда её тёплое тело прижалось к нему.

Её голос, пахнущий сладким жасмином, прошелестел у него в ухе:

— Не волнуйся, брат. Лин Янь сказал, что отныне будет охранять меня день и ночь. Я больше не буду бегать куда попало. Пока ты рядом, никто не посмеет причинить мне вред.

Се Чан долго молчал.

Прядь её волос, источающая нежный аромат, коснулась его губ — такая мягкая.

Её губы были совсем близко — у самого уха.

Автор говорит:

Брат: У меня есть и другие части тела, которые ты можешь рассмотреть.

[Примечание: «Дорога в Лу ровна и широка, дочь Ци отправляется в путь. Раз уж вышла замуж, зачем же вновь тосковать?» — из «Книги песен», глава «Наньшань»]

А Чжао никогда не скупилась на объятия для брата.

Возможно, с того самого мгновения, когда в детстве она упала с люльки, а он поймал её на руки, она навсегда привязалась к этому объятию.

В детстве от него пахло лёгким ароматом мыла — она не помнила точно, но точно помнила, что запах был очень чистым и приятным.

Маленькая А Чжао сама часто была грязной, но это не значило, что она любила грязных других. Брат всегда отличался от тех мальчишек, что катались в пыли — он был всегда чист, строен и безупречен.

Ей нравилось вдыхать его запах — и тогда, и сейчас.

Странно, но когда он сам приближался, она становилась скованной. А вот когда сама обнимала его — ей и в голову не приходило, что это может быть неправильно.

Так она и обняла его, даже вдохнула с наслаждением у него на шее.

От него пахло прохладной сосной — как и подобает ему самому.

Но мужчина за её спиной медленно сжал кулаки и снова напряг спину.

А Чжао не заметила его состояния. Просто вдруг почувствовала лёгкое давление внизу живота и, покраснев, отстранилась:

— Я… пойду в уборную. Подожди меня, брат.

Она умчалась, а Се Чан всё ещё сидел, не в силах расслабить напряжённые виски. Он долго смотрел ей вслед, медленно выдыхая.

Когда она обнимала его, он едва сдерживался, чтобы не выдать дрожащее от желания дыхание. Боялся напугать её своим несдержанным порывом.

Прошло много времени, прежде чем жар внизу живота начал утихать.

В детстве ему очень нравилось, когда сестра ластилась к нему. Он любил щипать её пухлые щёчки, обнимать её мягкое тельце — это давало странное утешение, будто даже ненависть можно было на время забыть.

Но она уже не ребёнок. У неё стройная, изящная фигура юной девушки — не та пухлая куколка, какой была раньше. Теперь, когда они обнимаются, невозможно избежать прикосновения её мягкой груди к его телу.

Когда он считал её сестрой, он мог обнимать её без тени сомнения. Но теперь всё иначе. Он не был человеком, одержимым страстью, но в его возрасте, полном сил, как устоять перед её невольными, внезапными ласками? А она сама даже не подозревала об этом.

Хотя… не всё было напрасно.

Она сказала: «хочу в уборную».

Значит, то самое напряжение и жар, что он ощущал внизу живота, у неё проявлялись именно так.

Се Чан почувствовал сложные эмоции.

Ему было пятнадцать, когда он впервые испытал пробуждение мужского начала. С тех пор, несмотря на отсутствие женщин в его жизни, телесные реакции зрелого мужчины никогда не подводили.

Раньше он не задумывался об этом. Ведь тела мужчины и женщины устроены по-разному. Возможно, для неё это ощущение было неприятным или даже почти незаметным.

Но сейчас она сказала: «хочу в уборную». И вдруг он вспомнил тот вечер с оленьим вином, когда она, прижавшись к его ноге, прошептала что-то невнятное. Тогда он сам был вне себя от желания и не разобрал слов. Теперь же до него дошло — она говорила:

«Так давит».

Он никогда не был с женщиной, но это не значит, что он ничего не знал о плотской близости. Однажды по долгу службы ему пришлось несколько ночей подслушивать за стеной. У бывшего начальника Управления общественных работ был странный обычай — требовать от наложниц воздерживаться от мочеиспускания за полчаса до близости.

Се Чан вспомнил трясущуюся кровать, прерывистые стоны женщины на грани отчаяния… Он потеребил виски, в его глазах всё ещё горел неугасимый огонь.


Он слишком далеко зашёл в своих мыслях.

На следующее утро А Чжао, как обычно, отправилась в павильон Ханьцинчжай на занятия.

http://bllate.org/book/7320/689753

(Ctrl + влево) Предыдущая глава   |    Оглавление    |   Следующая глава (Ctrl + вправо)

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь

Инструменты
Настройки

Готово:

100.00% КП = 1.0

Скачать как .txt файл
Скачать как .fb2 файл
Скачать как .docx файл
Скачать как .pdf файл
Ссылка на эту страницу
Оглавление перевода
Интерфейс перевода