— Лишь бы человека вернули — сердце уж как-нибудь удержится, — сказала госпожа Чжао, слегка сжав ему плечи. — Что до этих пятидесяти тысяч лянов серебром… продай то поместье вместе со всей прислугой и забирай Шэнь-фу. Недостачу я сама покрою.
— Слушаюсь, — ответил Се Линъань, поднялся и поклонился бабушке, но вдруг замер. — Бабушка, помнится, второй брат отправил своих наложниц тоже в то поместье, среди них была и госпожа Ань, которую вы сами пожаловали.
Госпожа Чжао подняла глаза, взглянула на него и медленно произнесла:
— И она никуда не годится. Продай заодно и её.
— …Слушаюсь.
Выйдя из молельни, Се Линъань покачнул головой, пытаясь прогнать дурноту, и направился обратно.
«Занять людей, забрать Шэнь-фу, продать поместье, продать слуг — деньги отдать двоюродному брату, а самому идти служить императору».
Когда он снова оказался у пруда с кувшинками, ледяной ветер будто встряхнул его, и он пришёл в себя.
«Неужели бабушкин план — использовать дом Се как подстилку под герцогство Инцзюнь? Ведь тон Чжао Цинъяна в последнее время всё грубее, когда он говорит об императоре».
Он уже собирался отправиться во Восточный двор и попросить людей в долг, но сомнения вновь закрались в душу.
«И ещё: почему бабушка так часто упоминает Шэнь-фу?»
Поразмыслив, он принял решение.
— Подайте коня! Кто бы ни спрашивал — скажите, что я поехал собирать деньги.
— Есть!
Се Линъань выехал из боковых ворот Дома Графа Нинъаня верхом, и сразу же за ним увязались шпионы Западного завода. Ему даже оборачиваться не нужно было — он знал, что те следуют за ним открыто, без малейших попыток скрыться.
За эти дни он уже привык. Он посылал им серебро, угощал вином и закусками, но тот самый Сы-Шу — четвёртый из «четырёх крыс», говорят, весьма приближённый к трону, — хоть и был маленького роста и миловиден лицом, оказался скользким, как угорь. Все подарки Се Линъаня он тут же раздавал подчинённым, не оставляя себе ни гроша, и в результате дом Се теперь держали под ещё более пристальным надзором.
В Яньцзине строго запрещалось скакать верхом по улицам, но копыта Се Линъаня стучали: «цок-цок-цок-цок».
А за ним в такт — «цок-цок-цок-цок» — шли шпионы.
Так они проскакали всю улицу Гулоу, а Се Линъань всё ещё не знал, куда ехать.
Его тестю перевели на должность в провинцию, а младший шурин, оставшийся в столице, смотрел на него теперь, как на заклятого врага — явно не тот человек, с которым можно посоветоваться.
Друзья-гуляки, с которыми он раньше пил и веселился, исчезли, как только его отца посадили, и полагаться на них не приходилось.
Глядя на суетливую улицу, Се Линъань тихо вздохнул: хоть бы встретить кого-нибудь знакомого, чтобы пожаловаться пару слов — и в голове стало бы яснее.
От восточного конца улицы Гулоу до западного он прошёл весь путь, но так и не увидел никого из знакомых.
Он удивился.
Уже полдень. Даже если бордели ещё не открылись, то в тавернах и чайных должны были сидеть, как дома, все эти столичные повесы. Почему же за всё это время он не заметил ни одного юноши из знатных семей?
Один из шпионов, уже подружившийся с ним, улыбнулся:
— Молодой господин, вы, видно, достаточно погуляли. Если не знаете, куда идти дальше, может, вернёмся? На улице холодно.
Се Линъань обернулся и посмотрел на них.
Пощупал карманы — нашёл лишь серебряную лепёшку, которой даже на выпивку не хватит.
Он горько усмехнулся:
— Пришлось вам мерзнуть из-за меня. Как вернусь домой — обязательно всех вас угощу.
— Вином не надо, — ответил шпион. — Но если вы думаете зайти в таверну или чайную на улице Гулоу, то там вряд ли найдёте старых знакомых.
— Почему? — недоумевал Се Линъань.
— В Яньцзине такой лютый холод, что даже воробьи не вылетают из гнёзд, — уклончиво улыбнулся шпион.
Что это значит?
Се Линъань растерянно огляделся:
— Неужели в столице случилось что-то серьёзное?
Но шпион лишь улыбался, ничего не объясняя.
Император сначала приказал проверить Министерство конских заводов, затем прямо в зале суда арестовал великого дядю императора, потом заточил в темницу второго сына герцога Инъаня и велел строго расследовать проституцию в Яньцзине. После таких мер знатные повесы не осмеливались выходить на улицу. Да и семьи их не выпускали.
Поняв, что больше ничего не добьётся, Се Линъань развернул коня, чтобы ехать обратно.
— Эй, тот внизу — разве не из корпуса Перьевых гвардейцев?
Се Линъань поднял глаза и увидел мужчину в плотном плаще, который махал ему со второго этажа таверны.
Тот был красив чертами лица, хотя и перевалил за сорок, но кожа его оставалась белой и гладкой. На голове красовалась шапка из норкового меха — чистый образ богатого бездельника.
Се Линъань тут же спешился:
— Подчинённый корпуса Перьевых гвардейцев, помощник командира, кланяется начальнику!
Тот поманил его рукой:
— Какой ещё начальник! Я ждал друга сегодня на выпивку, но его утром увели в Северное управление стражи. Поднимайся, составишь мне компанию.
— …Слушаюсь.
Подобрав полы одежды, Се Линъань поспешил наверх. Увидев того мужчину, он снова хотел поклониться.
— Да брось эти церемонии! Испортишь мне настроение. Садись скорее. Жена ушла во дворец, и я наконец вырвался из дома после долгих дней затворничества.
С этими словами он налил Се Линъаню чашу подогретого вина:
— Имя твоё я, кажется, забыл. Давай просто выпьем, будто старые друзья. Главное — чтобы весело было.
Глядя на вино, Се Линъань хотел отказаться, но подумал: «Разве у меня теперь есть что терять?» — и одним глотком осушил чашу.
Тёплое вино с ароматом проникло вглубь, и лишь тогда он понял, как сильно его внутренности промёрзли.
— Господин Цао, у меня на душе мука!
— Говори, что накипело. Это ведь слова под хмельком — услышим и забудем.
Мужчина откусил кусочек мяса с бараньей головы и запил вином:
— Да кто из нас не страдает? В нашей семье Цао только я один и вправду в уме. Сестра стала императрицей-вдовой, но вместо того, чтобы спокойно жить, всё твердит о старых делах. Брат — великий дядя императора, настоящий родственник по крови, а ведёт себя, как разбойник… Свинья бы лучше справилась!
Он сделал ещё глоток и, морщась, продолжил:
— Вчера сестра прислала письмо. Знаешь, что написала? Велела мне удержать жену от участия в делах императрицы. Но ведь это же императрица! Моя жена — всего лишь маркиза. Что она может сделать? Если императрица назначила её женщина-преподавательницей во Внутренней школе, разве она может отказаться?
Цао Фэнлэ жаловался, а Се Линъань не переставал пить.
За все годы службы в корпусе Перьевых гвардейцев он видел Цао Фэнлэ всего трижды — и каждый раз в борделях или тавернах. Сегодня же они впервые заговорили, да ещё и в такой скромной таверне.
«Внутренняя школа? Женщина-преподавательница? Неужели за два месяца тюрьмы я стал не понимать человеческой речи?»
Но Цао Фэнлэ не унимался — видно, и сам задыхался от накопившихся обид:
— Из-за того, что мою жену выбрала императрица, меня теперь и ругают! Говорят, я не могу управлять своим гаремом! Мол, не умею держать жену в узде! Да кто эти старые бочки с протухшим соусом, чтобы сместь передо мной болтать?! Посмотрели бы на себя! А сестра ещё велит мне писать совместные прошения против императрицы — ради «славы рода Цао и императорского дома»! Какая слава у рода Цао? Ха! Скажу тебе: самое большое счастье моей сестры — встретить императора, который понимал её натуру. Он баловал её, превратил в ребёнка! Разрешил служанкам учиться грамоте, дал женщинам-чиновницам карьеру — разве они не служат ей с большей преданностью? Зачем же ей водиться с этими старыми фанатиками, которые кричат: «Курица поёт на рассвете»? Неужели она забыла, что сама… ик!
Подогретое вино кончилось. Се Линъань потрогал горлышко кувшина — оно было холодным. Тогда он взял прямо кувшин и наполнил чашу до краёв:
— Господин Цао, императрица-вдова хоть думает о чести императорского дома, а моя бабушка… она никогда не считала нас, дом Се, за людей! Отец до сих пор… младший брат пропал без вести, а я, её родной внук, старший сын старшей жены, за два месяца постарел на десять лет! А она всё думает только о своём племяннике!
Он начал перечислять, что уже тысячу раз пересчитал в уме:
— Во Восточном дворе живут сто пятьдесят–шестьдесят человек — мы их кормим. Самый лучший рис, самый лучший уголь, мясо каждый день… А мой двоюродный брат, который якобы «питается отрубями и травой», ест просо, обжаренное на кунжутном масле, и дикие травы подают с вяленым олениным мясом! Когда придворные инспекторы жаловались, что это слишком роскошно, бабушка велела повару варить четыре–пять карасей в белый бульон, чтобы потом варить в нём тофу! Белоснежный тофу — и на него тратят столько рыбы! А постельное бельё? Говорят, слишком богатое — так бабушка приказала шить одеяла из лучшего шёлка, причём и снаружи, и внутри! Разве это не расточительство? Они топят каны до невыносимой жары, а потом открывают окна, чтобы проветрить! Уголь пропадает зря! Только на этого двоюродного брата за два месяца ушло несколько тысяч лянов! Я думал, что получил помощь, а вышло — навлёк беду!
Вспомнив, как рекой утекают деньги, как исчезли сокровища вместе с младшим братом, и как он уже не смеет смотреть в глаза своей жене, Се Линъань ощутил, как боль сжимает сердце:
— Мать хоть утешала меня парой слов, а бабушка только и знает, что требует угождать двоюродному брату! Как я могу угождать? Все выгоды — ему, а вся горечь — мне! Так продолжаться не может — в день, когда он наделает глупостей, моя голова станет для него подстилкой!
— Неужели такая предвзятость? — Цао Фэнлэ даже забыл жаловаться. Он придвинул табурет поближе и спросил: — И что ты собираешься делать? Смириться?
Се Линъань покачал головой:
— Мой двоюродный брат — сейчас единственная наша опора. Я не знаю, что делать…
— Эх, — вздохнул Цао Фэнлэ. — Я ничем не могу помочь. Но если бы у вас в доме нашлась грамотная женщина, особенно хорошо образованная, я мог бы попросить жену представить её императрице. Через императрицу — это ведь путь. Жаль, таких не найти.
— Бах! — чаша Се Линъаня упала на пол.
— Правда? Сейчас грамотных женщин можно провести ко двору императрицы?
Его глаза загорелись.
К вечеру Чжао Су Жуэй, лениво развалившись, наблюдала, как Ачи ведёт расчёты. Вдруг вбежала служанка:
— Госпожа, к нам в поместье прибыл человек из дома Се. Его уже связал Пэйфэн с людьми.
— Опять кто-то? — Чжао Су Жуэй выплюнула шелуху от семечек и даже головы не подняла. — По старому порядку: коня хорошенько накормите, деньги с него снимите. Если послушный — пусть работает, если нет — вбейте кол в землю перед поместьем и держите там, пока не угомонится.
Служанка подумала:
— Вроде послушный.
— Ну и ладно.
Но тут служанка добавила:
— Только он сказал, что из дома Се — молодой господин Се Линъань.
— Пф! — Чжао Су Жуэй резко подняла голову. — Он-то здесь зачем? Разве его не держали под стражей?
За воротами поместья Се Линъань, связанный по рукам и ногам, с ужасом смотрел на могучего мужчину перед собой, чувствуя, что едва выбрался из волчьей пасти, как попал в тигриную.
Когда у западных ворот Западного сада её остановил евнух от императрицы-вдовы, Хань Жовэй подумала: «Всё-таки настало».
Снаружи паланкина раздался голос евнуха:
— Маркиза Баопин, выйдите принять указ её величества!
Она успокоилась, откинула занавеску и вышла, преклонив колени на каменных плитах.
— Служанка принимает указ.
Евнух передал устный приказ.
Но это был не просто приказ — это был целый текст «Наставления для женщин», двадцать глав подряд.
Хань Жовэй, облачённая в парадное одеяние первой степени с вышитыми золотом облаками и фениксами на шарфе сяпэй, чувствовала, как холод камня проникает сквозь колени.
http://bllate.org/book/6727/640582
Готово:
