Всё же Люй Ицзянь обладал подлинным политическим даром и охотно продвигал молодых талантов, но при этом он был настоящим гегемонистом: всех, кто не следовал за ним или осмеливался выступать против него, он безжалостно «подавлял» — то есть лишал должностей и изгонял из двора. Однако к Люй Гунчжу у Чжао Ти сложилось самое благожелательное впечатление: Люй Ицзянь превосходно воспитывал сыновей, каждый из которых был истинной жемчужиной своего поколения, а Люй Гунчжу — самым ярким среди них.
А как же события начала года? Чжао Ти припомнила: в начале года, кажется, произошёл лишь один инцидент — некий провинциальный чиновник по фамилии Мэй прибыл в столицу и внезапно, без всяких видимых причин, был смещён с поста… Подожди-ка! Разве этот самый Мэй не занимал оппозиционную позицию по отношению к Люй Ицзяню? И разве не сам Люй Ицзянь настоял на его отставке?
Заметив, что Чжао Ти всё дольше молчит, Люй Гунчжу понял, что заговорил неосторожно, и поспешил извиниться за свою оплошность, тут же подавая фрукты и сладости, чтобы перевести разговор на другую тему.
На самом деле, он вовсе не был глупцом — просто это дело глубоко потрясло его в детстве. Тот самый чиновник Мэй приехал в столицу, чтобы доложить императору о том, как местные чиновники массово захватывали землю, но его докладная записка даже не дошла до трона: отец Люй Гунчжу перехватил её. Разве это не обман государя?
Однако если бы отец не устранил чиновника Мэя и не скрыл дело, его собственная карьера неминуемо пострадала бы — ведь большинство землевладельцев принадлежали к фракции Люй Ицзяня. К тому же… отец искренне служил государству и никогда не щадил себя в важных делах. Его вклад несравнимо превосходит заслуги Мэя, да и, по слухам, он даже тайно предупредил и наказал тех чиновников.
Значит, это был всего лишь способ самосохранения? Возможно, оправданный? Люй Гунчжу чувствовал глубокое смятение.
Чжао Ти кое-что знала о борьбе придворных фракций и могла догадываться о сути дела, но это была не та тема, в которую простому человеку — пусть даже принцессе — следовало вмешиваться. Поэтому она предпочла промолчать. Однако слова Люй Гунчжу пробудили в ней новую мысль: романтические фэнтезийные истории нравятся в основном юным девицам, тогда как приключения в мире воинов и интеллектуальные интриги при дворе — вот что по душе юношам и что может стать по-настоящему популярным. Она решила: как только завершит «Белую змею», отправится в путешествие по стране, чтобы собрать материал для нового произведения.
☆
Чжао Ти не задержалась надолго в павильоне Лиюйшуй — к ней явилась Су Банбань с устным указом императрицы-вдовы Сяо: первой принцессе Чжао Ти немедленно явиться во дворец. Не успев удивиться, Чжао Ти поспешно переоделась и направилась в покои императрицы-вдовы. По дороге она не переставала расспрашивать Су Банбаня: не дал ли каких намёков Цянь Банбань, передававший указ? Это личная аудиенция или собрание?
Су Банбань покачал головой, помедлил и сказал:
— Императрица-вдова желает видеть вас наедине.
Заметив, как лицо Чжао Ти побледнело, он добавил:
— Цянь Банбань ничего не сказал, но по его тону и выражению лица, скорее всего, дело не к худшему.
Тем не менее Чжао Ти не могла избавиться от тревоги. Среди трёх главных фигур императорского двора император Чжэньцзун открыто её баловал, императрица Го тайно заботилась о ней, но только императрица-вдова Сяо постоянно смотрела на неё с пристальным, задумчивым интересом. От этого взгляда Чжао Ти чувствовала сильное давление.
Размышляя об этом, она уже вошла во внутренний дворик покоев императрицы-вдовы. Роскошь династии Сун проявлялась не в величии дворцов, а в изяществе садов и парков. Поэтому передний дворик выглядел как усадьба знатного горожанина: цветы, персиковые и грушевые деревья, пруд с мостиком — всё утончённо, но без излишеств. Лишь строгие, чётко следующие этикету служанки и евнухи подчёркивали величие этого места.
Подойдя к персиковому дереву, Чжао Ти заметила в тени за стволом маленькую трещину в стене. Сквозь неё мелькнул знакомый силуэт, сидящий на каменной скамье. Поддавшись внезапному порыву, она остановилась и приложила ухо к щели.
— Этот спектакль был поистине скучен, сестрица, не находишь? — раздался голос, звучавший почти как ария. Благодаря попутному ветру слова будто шептались прямо в ухо Чжао Ти. Она подняла глаза: во всём дворике находились лишь двое. Говорившая женщина взяла с блюда недозрелый плод и, повернув голову, показала профиль — это была наложница Лю.
Она улыбнулась своей спутнице, которая выглядела явно скованной:
— Сестрица, ты поистине красива! Особенно когда вышла на сцену петь в конце — не только государь, даже я была очарована.
— Сестра, я… я… — робкая женщина подняла глаза. Её голос был нежным, кожа белоснежной, а взгляд — трогательно-уязвимым. Вся её осанка выдавала провинциальную простоту.
— Эх, разве между родными сёстрами нужно церемониться? — махнула рукой наложница Лю, затем взяла лежавшую рядом книгу, пролистала несколько страниц и подала её спутнице с одобрением в голосе:
— Этот Яньхай Мосян — поистине талантливый литератор. Взял всего лишь народное предание из древнего Танга и превратил его в захватывающее повествование с драматичными поворотами. Особенно впечатляют тексты опер в этой книге — душа замирает от восторга! Согласна, сестрица?
Та натянуто улыбнулась:
— Сестра преувеличивает. Я с детства умею лишь вышивать, да и грамоте обучена слабо — как мне судить о достоинствах этой книги?
— Да, верно… ты ведь неграмотна, — с притворным сожалением взглянула на неё наложница Лю. Та не изменилась в лице, но Чжао Ти ясно видела, как её пальцы впились в складки юбки.
— Сестрица, милая, я знаю, ты прекрасно разбираешься в оперных мелодиях. Послушай меня: возьми тексты из «Белой змеи» и положи их на музыку. К Празднику Дуаньу ты сможешь вновь завоевать расположение государя.
— Сестра… — женщина опустила голову, лицо её покраснело. Несмотря на все уговоры наложницы Лю, она упорно отказывалась соглашаться.
Наложница Лю поняла: двор уже немного поумнел её наивную родственницу. Тогда она сказала:
— Я думала, ты просто не хочешь, считаешь мою помощь недостойной… Но смотри, не поднимайся слишком высоко, а то судьба окажется тоньше бумаги.
Женщина вздрогнула, но постаралась сохранить спокойствие:
— Сестра, что ты говоришь! Я всего лишь наложница, мне необходимо твоё покровительство.
Наложница Лю холодно усмехнулась:
— Ты, верно, думаешь, что, став наложницей, уже не должна заниматься этим низким ремеслом актрисы? Но подумай: твой статус и так невысок, да ещё твой евнух обидел первую принцессу. Как давно ты не видела государя? Если бы не моё влияние, твоё содержание давно бы сократили до уровня простой служанки. А моё влияние…
Она поменяла тон, и на лице появилось печальное выражение:
— …моё влияние — не вечно. Придворные всегда льстят тем, кто наверху. С тех пор как я стала наложницей Лю, сколько людей хотели унизить меня! Пока я в фаворе, я могу помочь тебе увидеть государя. Но что будет, когда во дворец придут новые красавицы, новые фаворитки?.. Поэтому, сестрица, постарайся!
Под воздействием темы «сначала добейся власти, потом очисти репутацию» наложница Лю перечислила множество исторических примеров удачливых фавориток, и в конце концов убедила свою родственницу. Та почтительно приняла из рук наложницы Лю книгу «Белая змея» и ушла в свои покои.
Убедившись, что представление окончено, Чжао Ти собралась незаметно уйти, но вдруг услышала, как наложница Лю, оставшись одна, сама себе пробормотала:
— Ха! Как будто тебя так легко «очистить». С тобой ни один чиновник или цензор не осмелится бросать мне в лицо обвинения в «недостойном происхождении и поведении». Конечно, я тебя не обижу: если действительно завоюешь расположение государя, останешься навсегда в фаворитках — пусть мой сын и я сможем опереться на тебя.
Чжао Ти вздрогнула. «Использовать одного, чтобы контролировать другого, убить двух зайцев одним выстрелом, заимствовать чужую силу для своей выгоды» — мастерски сыграно! Да и амбиции огромны: император Чжэньцзун ещё жив, а она уже замышляет занять место императрицы-вдовы! Хорошо, что вовремя, пока она была неосторожна, удалось сорвать её с должности высшей наложницы — иначе пришлось бы изрядно потрудиться.
А сейчас… пусть императрица Го со своим шестилетним законнорождённым сыном хорошенько с ней разберётся!
Чжао Ти улыбнулась, снова прикрыла трещину веткой ивы, подумала немного и сорвала букет белых гардений. Затем, с лёгким сердцем, направилась на аудиенцию к императрице-вдове Сяо.
Едва она переступила порог покоев, как встревоженная, а затем обрадованная Су Банбань схватила её за руку, не считаясь с этикетом, и втолкнула внутрь. Су Банбань поклонился и отступил. Посреди зала сидел улыбающийся император Чжэньцзун, слева — полудремлющая императрица-вдова Сяо, а рядом с ним — заботливая императрица Го.
Чжао Ти почесала нос, сначала почтительно поклонилась императрице-вдове и императрице Го, а затем, заметив слегка озадаченное выражение лица императора (которому не сделали поклона), подошла к нему и, вынув из-за спины букет гардений, сияя, как весеннее солнце, сказала:
— Папа, это тебе!
Император продолжал изумляться, даже слегка смутился. Чжао Ти робко оторвала один лепесток:
— Сегодня служанки говорили, что лучший способ выразить любовь — подарить цветы. А папа — самый лучший папа на свете, поэтому…
Она подняла лицо, и в её блестящих чёрных глазах ясно читалось: «Похвали меня! Погладь по голове!»
Умнейшие императрица-вдова и императрица Го сразу поняли: вероятно, сегодняшнее выступление наложницы Лю, после которого император одарил её цветами и подарками, разнесли по дворцу сплетни. При этой мысли императрица-вдова Сяо тут же строго взглянула на императора, а императрица Го бросила на него холодный взгляд.
— Ха-ха… — неловко засмеялся император Чжэньцзун, лицо его слегка покраснело. Ему было неловко: его ухаживания за наложницей стали известны дочери! Да и вообще — император всегда дарит цветы красавицам, а не наоборот! Получить «эти нежные цветочки» — как-то не очень соответствует его величию.
Хотелось велеть Чжао Ти выбросить букет, но не хотелось видеть на её лице обиду… В конце концов, отцовская любовь взяла верх. Император принял цветы, стараясь выглядеть радостным, и погладил Чжао Ти по голове, хотя внутри был крайне недоволен.
Все трое правителей двора хвалили Чжао Ти за «Белую змею», а императрица-вдова Сяо даже предложила ей переехать в её покои, намекнув, что так она сможет получать новые главы первой.
Чжао Ти поняла: если сейчас не попросить разрешения уехать, потом её точно превратят в машину для написания текстов при дворе императрицы-вдовы. Она с грустью сообщила Сяо и Го, что из-за недостатка жизненного опыта не может продолжать «Белую змею» — «застопорилась», как говорят писатели. Поэтому она просит разрешения поехать в Сучжоу и Ханчжоу, на озеро Сиху, где происходят события её повести, чтобы вдохновиться.
Все трое сначала решительно возразили. Императрица-вдова даже сослалась на древний закон: «Несовершеннолетние принцы не могут покидать дворец».
Чжао Ти не спешила. Она знала: с этим можно справиться поодиночке.
Покинув покои императрицы-вдовы, она вновь нашла императрицу Го и императора Чжэньцзун. Сначала она аргументировала: «Закон запрещает принцам покидать дворец, но о принцессах в нём не сказано». Затем принялась умолять, кокетничать и приводить множество «веских доводов». Убедив их, она пообещала брать с собой целый отряд охраны, каждые три дня отправлять соколиные донесения и немедленно возвращаться, как только появится вдохновение.
Император Чжэньцзун наконец согласился и пообещал уговорить императрицу-вдову.
Чжао Ти вернулась в свои покои с чувством полной победы.
Император Чжэньцзун, глядя на её удаляющуюся спину и думая о предстоящей разлуке, чувствовал всё большую грусть, но отказаться уже не мог. Тут же он возложил всю вину на «виновницу» — наложницу Лю. Заодно и её кузину, наложницу Лю, с которой у него наконец-то начали налаживаться отношения, он тоже невольно обвинил.
Логика императора была проста: если бы семья Лю умела воспитывать женщин, разве наложница Лю стала бы петь, чтобы соблазнить меня цветами? Из-за этого я сегодня унизился перед дочерью и позволил Ти уговорить себя отпустить её из дворца. Всё — вина семьи Лю!
Император категорически отказывался признавать, что главная причина — его собственное чувство вины и то, что Ти так мило кокетничала, что он просто не выдержал!
☆
Величественный золотой дворец озарялся закатными лучами. Внутри — мощёные плитами дорожки, древние стены, за воротами — грозные каменные львы — всё говорило о многовековой истории столицы Сун.
Лёгкая карета подъехала к воротам. Су Банбань достал пропуск и уже собирался передать его страже, как вдруг сзади, среди топота копыт, раздались крики:
— Стойте! Подождите!
Су Банбань на мгновение замер, но велел вознице остановиться. В императорском дворце осмеливались скакать верхом только члены императорской семьи. Но кто именно примчался?
http://bllate.org/book/5835/567774
Готово:
