Готовый перевод A Tyrant, But At Only Five Years Old / Тиран, но ему всего пять лет: Глава 16. Шестнадцатый день стремления стать тираном: не слушаешь старших — уши отдыхают

(Ctrl + влево) Предыдущая глава   |    Оглавление    |   Следующая глава (Ctrl + вправо)

После полудня, боковой покой Западного тёплого павильона.

В комнате, окружённой крытыми галереями, на северной стороне стояла лежанка. Позади неё висела деревянная доска с надписью «Трудно быть государем», начертанной собственноручно Хуай-ди — размашисто, уверенно и мощно. Даже когда Тай-цзун пришёл к власти не совсем обычным путём, он не стал её снимать. Неизвестно, чем руководствовались Тай-цзун и последующие правители, но надпись так и дожила до нынешних дней.

Государь Маомао ещё не дорос до понимания высокого искусства. Встав на лежанку на цыпочки и вытянув руку, изо всех сил натягивая всё тельце, он едва дотянулся до правого нижнего угла деревянной доски и прилепил туда вырезанную им самим уточку.

Особой причины не было — он просто хотел, чтобы всякий, входящий в его кабинет, едва переступив порог, сразу поднимал взгляд на его шедевр.

По крайней мере Гуаньгуань оценил по достоинству.

После обеда он пришёл вслед за Вэнь Маомао и расхваливал уточку добрых полчаса.

Ныне на государевых столах по обе стороны, где положено было лежать докладам, помимо письменных принадлежностей остались лишь всевозможные игрушки, полученные малышом в подарок.

Вэнь Маомао вместе с двумя товарищами сидел по-турецки на тигровой шкуре под лежанкой. На каждую руку он надел по кукле, присланной двоюродной тётей Шэнь Чживэй: слева — козёл в шапке с прямыми крыльями и с приклеенной бородой из белой овечьей шерсти, изображавший старца Бая из Министерства налогов; справа — тигрёнок с двумя пучками волос в серовато-синем халатике, изображавший самого Вэнь Маомао. Этот набор очеловеченных звериных кукол был сработан необычайно тонко — всего тридцать шесть штук, даже скрытые узоры на халатиках переданы точь-в-точь, а когда куклы открывали и закрывали рты, внутри виднелась тёмно-красная подкладка.

Вэнь Маомао менял голоса и в лицах разыгрывал перед лучшими друзьями, Вэнь Гуанем и Вэнь Мэнчжэном, свои злоключения.

Тигрёнок справа пищал:

— Я не могу работать без перерыва!

А старый козёл слева поглаживал бороду и вещал:

— И впрямь не подобает, посему пора внести уроки в распорядок дня.

От этой гладкой связки приёмов — «подданные не просто плюют на твоё нежелание трудиться, но ещё и удваивают нагрузку, заставляя одновременно и работать, и учиться» — малыш Вэнь Маомао до сих пор не мог опомниться.

Он даже сейчас мог без запинки повторить услышанное слово в слово:

— Господин Бай сказал: «Молю ваше величество избрать благой день для открытия классических чтений и повелеть учёным мужам ежедневно служить чтецами-наставниками и чтецами-лекторами, дабы свершилось священное деяние. То будет счастьем для алтарей земли и злаков».

Из этих двух с лишним десятков слов Вэнь Маомао почти ничего не понял, но это ничуть не помешало ему заучить их назубок и раз за разом прокручивать в голове, будто высекая на скрижалях сердца.

Разве так можно? Разве такое вообще законно?

Вэнь Мэнчжэн даже забыл про своего кречета и выпалил то, о чём Вэнь Маомао не посмел спросить в зале совещаний:

— А это точно не против закона?

Государь Маомао тут же признал в нём родственную душу.

Увы, Вэнь Маомао со слезами на глазах ответил:

— Нет, я узнавал. Большинство императоров так и жили.

Не только малолетние, но и юные государи. Обычное дело.

В подтверждение тому тряпичный тигрёнок 666 извлёк из своей необъятной базы данных жизнеописания малолетних правителей. Один император взошёл на трон в шесть лет, будучи круглым невеждой, и вставал учиться в четыре-пять утра. Другому в десять лет наставник составил жесточайший распорядок ежедневных чтений. А третий уже в восемь лет декламировал наизусть семь цзюаней «Бесед и суждений», постигая тайны неба и земли...

Не питавший любви к учёбе Вэнь Мэнчжэн округлил глаза от ужаса, впервые искренне порадовавшись, что трон достался не ему.

Вэнь Гуань всегда держался правила «свои правее правых» и безоговорочно стоял горой за единственного лучшего друга. Он не стал призывать к прилежанию или осыпать кого-то бранью, а лишь поднял опасного с виду секретаря-птицу и спросил Вэнь Маомао:

— А ты сам этого хочешь? Что ты ответил?

Смысл был предельно ясен: если тебе не по душе, я помогу всё сорвать.

Вэнь Маомао опустил тигрёнка, вспоминая, как в отчаянии цеплялся за последнюю соломинку и спросил 666: «А злодеям тоже надо учиться?»

Тряпичный тигрёнок, которого тётушка Цзяньлань тоже нарядила в траурное одеяние, от такого вопроса впал в ступор. В его шаблоне тирана ничего подобного не значилось — система ведь рассчитывала на взрослого деспота. Она лишь знала, что образцовый тиран обязан силой умыкать красавиц во дворец, чуть что истреблять чужие семьи под корень, доводить героев Поднебесной до восстания, а в день падения столицы предаваться хмельному угару...

Но вот про то, должен ли тиран зубрить книги, не говорилось ни слова.

Не слишком опытная система спешно обратилась к служебной инструкции и, сверившись с базой данных, выдала заключение:

[Наверное, возможно, скорее всего, злодеям тоже надо учиться. Тебе ведь суждено стать великим злодеем, а не безграмотной шпаной.]

До какой же степени важна учёба? Судя по тому, что 666 нашёл в записях, на просторах Чжунхуа бытовала поговорка: ради любви можно хоть целый мир стереть в порошок, но бросать учёбу нельзя.

Все знают: главная задача ребёнка — учиться.

Вэнь Маомао оставалось лишь смириться: «Ладно...»

Главное — не понимать, но слушаться.

Поэтому Вэнь Маомао тогда спросил:

— Прямо сегодня?

И тут настала очередь министра Бая внизу у трона застыть в изумлении. В душе его бушевала буря: как же так, согласился с первого же слова?!

Старец оказался застигнут врасплох.

Он-то помнил, как начинал учить шестилетнего внука. Его Бай Шэнъе был старше государя всего на год и уже пошёл в школу. Сколько тогда было рёва, катания по полу, сколько пыли столбом поднялось... кхм, лучше не вспоминать. Да и помимо собственного чересчур неугомонного внука он не раз слышал от сослуживцев, как у тех трещит голова от нежелания отпрысков учиться.

Тяга к забавам заложена в самой природе человека, а добровольная учёба идёт против естества, и преодолеть это трудно не только детям, но и многим взрослым.

Бай Гуаньшань готовился увещевать государя раз за разом, потому и закинул удочку сегодня, наскоро.

Он и подумать не мог, что всё удастся в тот же день.

В конце концов, он ведь не изверг какой: у ребёнка названый «отец» умер всего два дня назад, а он уже гонит сироту в класс.

Однако не заговорить об этом он не мог.

Во-первых, таков был извечный обычай клики Цинлю — непрестанно наставлять государя на путь истинный. Во-вторых, управление государством — дело тонкое и сложное, государь в ответе за народ Поднебесной, и пусть ему не обязательно знать назубок все каноны, но постичь науку правления он обязан. А в-третьих...

Старец Бай понимал, что в борьбе за места регентов клика Цинлю изначально уступает остальным.

Не то чтобы чужие силы могли напрочь вытеснить их со счетов, но противникам достаточно было обронить: «Старейшина Лу пользуется глубоким почтением и по праву должен служить примером для всех сановников», — и Цинлю крыть было нечем.

По идее, выдвинуть старейшину Лу в регенты — как главу сановников и предводителя Цинлю — было самым естественным делом.

Беда лишь в том, что старейшина Лу тяжело болен! Он брал отпуск по болезни четыре месяца подряд, числился старейшиной, но делами заправляли другие члены секретариата. Он даже на оплакивание Ин-цзуна прийти не смог, куда уж ему регентствовать? Чем такой сановник-регент отличается от пустого места?

А если выбрать другого из рядов Цинлю? Не говоря о том, найдётся ли человек, способный склонить на свою сторону всех — ведь даже старца Бая признавали далеко не все, — что делать, если старейшина Лу вдруг поправится?

Испокон веков о регентах слыхивали всякое, но чтобы регент уступал своё место начальнику — такого ещё не бывало.

Клика Цинлю оказалась в ловушке.

Остальные силы радовались чужой беде, ждать от них уступок не приходилось. Чтобы выйти из тупика, Цинлю требовалось найти иной путь. И старец Бай рассудил так: в чём суть власти регента? В возможности влиять на императора. Такое под силу вдовствующей императрице и её роду, под силу евнухам... и наставникам тоже.

Пусть великий воспитатель и великий наставник не сравнятся с регентами, но лучше хоть что-то, чем ничего! Старец Бай лишь хотел закинуть мысль, оставить след в памяти.

Кто же знал, что всё выгорит с первой попытки, и государь сразу же охотно кивнёт?

По правде говоря, нынешний повелитель казался настолько хорошим, что даже не верилось. Вспоминая собственного внука, который истошно вопил, свято веря, что на белом свете нет ни одного ребёнка, искренне любящего учиться, и глядя на столь покладистого государя, старец Бай невольно думал: вот почему именно он сидит на троне!

Помимо министра Бая растрогались и остальные.

Вэнь Мэнчжэн в замешательстве спросил:

— Раз ты уже согласился, зачем нам-то об этом рассказываешь?

Вэнь Гуань, с детства отличавшийся сообразительностью, кажется, что-то почуял и незаметно сделал полшага назад.

Вэнь Маомао смущённо улыбнулся и поднял куклу на правой руке, делая вид, будто говорит тигрёнок:

— Раз учение проясняет ум и помогает нести ответ за народ Поднебесной, то в таком великом деле мы должны быть вместе!

Вэнь Мэнчжэн взвизгнул и вскочил, намереваясь бежать со всех ног, лишь бы выразить решительный протест. Главной причиной, по которой он согласился поехать в столицу, было нежелание зубрить книги в княжеском поместье. Неужели от этого кошмара нигде не скрыться?!

Но тут Вэнь Мэнчжэну подставил подножку Вэнь Гуань. Как он и говорил, он всегда безоговорочно поддерживал лучшего друга: раз Маомао хочет учиться вместе, значит, будут учиться вместе, все до единого. С невозмутимым лицом он заявил:

— Зато мы сможем видеться каждый день подольше. Гляди, Мэнчжэн от радости чуть с ног не сбился.

Вэнь Мэнчжэн скрипнул зубами: «Ты подраться хочешь?!»

Великий злодей Вэнь Маомао кивнул: разделить страдания с ближним — вот ещё одно злодеяние!

Чиновник записей деяний, застывший у стены словно деталь убранства, вновь принялся вдохновенно строчить кистью: «Государь возвратился во внутренние покои и предался забавам с государственными гунами Ин и Синь, меж делом беседуя о делах державы, и вновь коснулся увещевания министра об учении. Он внял речам старого сановника и принял их в сердце, а приняв, уразумел путь к благу и поведал о том ближним, что суть свидетельство благого начала священного учения. В древности Чжоу-гун наставлял Чэн-вана: "Отныне наследующий царь да не предается праздным зрелищам, лености, забавам и охоте". Взирая на сегодняшние деяния государя, чаем, что он близок к сему».

Да, вслед за возвышением двух вдовствующих императриц определилось положение и остальных.

Наложницам покойного правителя раздали положенные титулы вдовствующих супруг и наложниц, а поскольку их было много, а Вэнь Маомао был ещё ребёнком и гаремом не обзавёлся, под их покой временно отвели все Шесть Западных дворцов.

Вэнь Гуань из Второго Двора получил титул государственного гуна Ин, а Вэнь Мэнчжэн стал государственным гуном Синь. Вэнь Маомао поначалу хотел сразу сделать их ванами — в деревне у бабушки в уличных представлениях всегда так пели.

Но сановники воспротивились: в Великой Ци для императорского рода существовал строгий порядок пожалований, нарушать который не дозволялось.

Хо Цичуань умело успокоил племянника: если одарить их титулами ванов сейчас, то чем награждать потом, когда придёт пора новых милостей? Лучше начать с государственных гунов, по достижении совершеннолетия дать им удельных ванов, а когда государь возьмёт бразды правления в свои руки — возвести в полные ваны. Всё чин по чину, и волки сыты, и овцы целы.

Вэнь Маомао подумал и согласился, однако сумел выбить для своих приятелей особое назначение назидателями-наблюдателями и звания командующих усмирителей державы младшего второго ранга, заранее обеспечив им содержание уровня удельных ванов, а когда вырастут — уровня полных ванов. Дворики в Северных Пяти Дворах тоже перераспределили: снесли разделявшие их стены, выделив каждому по два с половиной двора.

Помимо этого, посмертные титулы получили родители, дедушки и бабушки Вэнь Маомао с обеих сторон, а родня обеих вдовствующих императриц удостоилась повышений. Впрочем, по давнему обычаю Великой Ци щедрость проявляли в основном к усопшим: лишь прямые предки Вэнь Маомао в трёх поколениях получили титулы ванов и княгинь.

Многих родичей из императорского клана тоже осенила монаршая милость: кого повысили, кого одарили.

И вот в этот радостный миг, когда положено было ликовать, доклад одного из родичей обрушился в тишину, точно брошенный в воду булыжник, окатив всех брызгами с ног до головы.

Некто из императорского рода напомнил, что почивший государь нынешней весной, помимо отбора сыновей клана, наметил и нескольких дочерей. Проситель вопрошал нового государя, когда тем пожалуют титулы принцесс.

Вэнь Маомао поначалу не раздумывая хотел согласиться.

Но тут раздался голос вдовствующей императрицы Хо. Она обрушилась на подавшего прошение родича с отборной бранью, назвав его подлецом с черной душой, недостойным зваться отцом. Даже вдовствующая императрица Пэй, обычно старавшаяся задобрить родню, на сей раз промолчала.

Ибо наречение дочерей клана принцессами означало лишь одно: их отправят на чужбину ради союза через брак.

Князья и вельможи сочли это бабьей мягкотелостью. Они искренне полагали, что юный государь, доселе бывший весьма сговорчивым, примет их сторону, и принялись уверенно доказывать: великий полководец Хо Цзиньто уже разбил дикарей, самое время после кнута дать пряник и окончательно подчинить племена.

Вэнь Маомао слушал с полным непониманием:

— Разве победили не мы?

Почему же тогда мы должны отдавать принцесс замуж? Откуда взялось такое правило?

— Дабы явить величие великой державы, ваше величество! Выдав замуж принцессу и умиротворив племена, мы избавим обе стороны от кровопролития! — сановники, не чуя опасности, продолжали наседать.

Но упрямого малыша провести было не так-то просто:

— А прежде мы отдавали принцесс? Кровопролитие прекратилось?

Сановники замялись.

И при Ин-цзуне, и раньше, при Чжэнь-цзуне, принцесс отдавали не раз. А что до кровопролития... прекратись оно, откуда бы взялись два поколения полководцев рода Хо?

— Вы им не отцы и не матери, а печётесь о них больше родителей, — из-за нехватки опыта в спорах Вэнь Маомао обронил то, что казалось ему чистой правдой, но сановники тут же ухватились за эти слова.

Кто-то сразу выкрикнул, что подавший прошение как раз и есть отец тех девиц, и он согласен!

Малыш замер, не веря ушам: неужели кто-то способен так продавать собственных детей? Он растерянно посмотрел на маму, вдовствующую императрицу Хо, затем на вдовствующую императрицу Пэй. Во взгляде его читалось: «Почему? Зачем они так делают?»

Вдовствующая императрица Пэй заколебалась: солгать ребёнку во благо или сказать горькую правду? Словно повинуясь какому-то наитию, она решилась и тихо произнесла:

— Если дочь станет принцессой, её отец и братья не только снищут доброе имя, но и получат немало щедрых пожалований.

— А для них самих?

— Что?

— Какая польза им самим? Кроме титула принцессы и доброго имени?

Вдовствующая императрица Пэй не нашлась с ответом.

Вэнь Маомао повернулся к младшему дяде, Хо Цзиньто:

— Разве мы не сможем победить?

— Ни за что не проиграем! — отчеканил Хо Цзиньто. Пока он жив, варварам ни за что не помыкать Великой Ци.

— Так зачем же нам отдавать принцесс?

Затем, что сановники устали от войны. Расходы на походы и траты на приданое принцессы — величины несопоставимые. Пожертвовав одной девицей, они избавят себя от кучи хлопот. Принцесса наверняка и сама готова пойти на эту жертву.

— Молим ваше величество снизойти к прошению, даровать шелка и меч, дабы увенчать её верность долгу и прославить в летописях!

И тут великий злодей Вэнь Маомао, доселе лишь задававший вопросы, спустился с трона, встал посреди залы и произнёс слова, прозвучавшие подобно грому среди ясного неба:

— Готова ли принцесса на жертву, мне неведомо, но, глядя на то, как вы тут распинаетесь, почтенный сановник, вы-то уж точно готовы. Отчего бы замуж не поехать вам?

Именно вам, а не вашей дочери.

Сановник из партии мира, подавший прошение, только и смог выдавить: «Вы... я...» — заливаясь краской от лица до самой шеи, будто в жизни не терпел столь тяжкого оскорбления.

Разумеется, виной тому была привычка к покладистости нового государя: никто не ожидал, что этот с виду смирный ребёнок способен на подобное.

Вид у чиновника был такой, словно он сию секунду разобьёт лоб о колонну, если государь не возьмёт слова назад.

Хо Цичуань ещё в тот миг, когда заговорила сестра, мысленно набросал целую речь в её защиту: собирался напомнить о заветах Тай-цзу не заключать брачных союзов с варварами, перечислить бедствия таких браков, обличить попрание устоев и вред добродетельному правлению, упомянуть, что мудрые правители прошлого отвергали подобный путь, и даже перевернуть понятия сыновней почтительности и верности...

Он приготовил тысячи доводов, но не успел открыть рта, как Вэнь Маомао выпалил:

— Гуаньгуань говорит, что щедрые за чужой счёт — самые отвратительные люди на свете!

Вэнь Гуань был единственным сыном покойной княгини Цинь, которую безжалостно свёл в могилу князь Цинь, бросивший законную жену ради наложницы. Защищая сына своей первой возлюбленной, князь Цинь чаще всего твердил Вэнь Гуаню: «Ему, незаконнорождённому, и так нелегко, почему ты не можешь проявить великодушие и уступить?»

Строптивый от природы Вэнь Гуань ответил отцу: «Я до сих пор вынужден зваться вашим сыном, мне тоже нелегко, отчего же вы, батюшка, не можете уступить мне?»

Кончилось тем, что отец-изверг жестоко избил его плетью и запер на коленях в родовой кумирне на три дня без капли воды. Мальчик горел в лихорадке невесть сколько дней и выжил лишь чудом — не иначе предки сберегли.

Тогда-то Вэнь Гуань и понял: ждать от Вэнь Чэнъаня человеческого отношения бессмысленно, проще дождаться его смерти.

И вот теперь маленький государь Маомао впервые стёр с лица добродушную улыбку и спросил сановника внизу:

— Если господин считает сей поступок верхом доблести и образцом долга, отчего же принимает мои слова за оскорбление? Какая разница — мужчина или женщина? Разве оба не отдают все силы ради государя?

Решится ли сановник расшибить лоб о колонну — бабушка надвое сказала, а вот государь Маомао вполне мог отправить его замуж.

Слово монарха твердо, возврата нет.

Потерпев неудачу в попытках спорить разумно, Вэнь Маомао прозрел: рассуждать по совести пристало лишь мудрым правителям, а мы, тираны, делаем что в голову взбредёт! Я сказал — принцесс замуж не отдавать, значит, не отдавать, и хватит трепаться, мне некогда слушать.

Все свободны!

Едва покинув зал, малыш радостно побежал к поджидавшим его Вэнь Гуаню и Вэнь Мэнчжэну, чтобы вволю наиграться перед началом занятий, словно беря реванш за всё.

Вэнь Маомао довольно покачивал головой: «Не слушаешь старших — уши отдыхают, вот какой я негодяй!»

Система 666 тоже пришла в полный восторг от поступка хозяина и яростно захлопала в ладоши:

[Вот именно, вот именно! С какой стати нам слушать старческое брюзжание? Я-то всё думал, что же тут не так, а теперь понял: ты же император! Суть не в том, что ты можешь делать всё что вздумается, а в том, что ты волен не делать того, чего не хочешь! К чему все эти дурацкие оправдания? "На реку Цяньтан накатила волна прилива, лишь нынче познал я себя самого!" Хозяин, ты прирождённый тиран!]

\*\*\*

В Великой Ци сроки пребывания усопших государей во дворце всегда разнились: Тай-цзу, к примеру, предали земле уже через семь дней, без проволочек, а дольше всех покоился У-ди — целых двадцать пять дней. Строгого правила предков на этот счёт не существовало, всё зависело от готовности к погребению.

В конце концов князь Вэй, глава Палаты по делам императорского рода, постановил оставить Ин-цзуна на девять дней. Старый Вэй-ван рассудил, что девять — число высшего предела, к тому же в Юнцзи внезапно грянуло лето, жара усиливалась, и никакие ледники уже не спасали от дурного духа. Раз уж Ин-цзун погиб внезапно, стоило сразу по завершении заупокойных служб во дворце Чанлэ перенести гроб в зал Вечной Памяти на горе Чжэньшань позади дворца, которую в народе звали горой Ваньсуй.

Слава небу, он наконец-то уходит!

Восьмой день пятой луны подходил и для переноса гроба, и для погребения, и для изгнания злых духов.

В курильнице перед дворцом Чанлэ истлела последняя струйка благовоний, тридцать тысяч ударов колоколов в храмах и обителях по всей Поднебесной давно отзвучали.

Час выноса императорского гроба Ин-цзуна назначили на третью четверть часа тигра. Астрономы высчитали, что в эту пору, когда ночь на исходе, но ещё не растаяла, тёмное начало инь убывает, а светлое ян ещё не пробудилось — самое время тревожить землю и отправляться в дальний путь.

Наследник престола Вэнь Маомао шествовал впереди. Семьдесят два знатных вельможи несли гроб, шестьдесят четыре держали погребальные стяги, а процессия насчитывала целую тысячу провожающих. Все остальные — от императорской родни до гражданских и военных сановников — пали ниц по левую сторону улицы Бэйчицзы, протянувшись от ворот Дунхуа до самого зала Вечной Памяти на горе Чжэньшань непрерывной чередой почти на четыре ли.

Впрочем, пешком туда было от силы полчаса ходу.

Гора Чжэньшань лишь звалась горой — на деле это был холм, насыпанный из земли, вырытой при устройстве рва вокруг дворца. Невысокий, с довольно узкой тропой, сквозь строй сосен и кипарисов открывавший вид на всю столицу Юнцзи.

Миновав зал Долголетия Императора, на расстоянии полета стрелы к востоку путники увидели зал Вечной Памяти. Он был обращен на юг, увенчан шатровой кровлей с зелёной глазурью, перед входом высился неглубокий навес, а во дворе росла софора, из ствола которой пробивалась другая. Погребальные поезда правителей и государынь Великой Ци всегда делали здесь остановку перед отправлением в усыпальницы.

Вдовствующая императрица Хо, сменившая одеяние на другой оттенок белого, вместе с сыном проводила гроб внутрь зала.

С глухим, но надёжным стуком покрытый алым лаком императорский гроб Ин-цзуна опустился на золотое ложе. Носильщики убрали красные канаты и вереницей покинули покой, оставив море зажжённых свечей государю и вельможам.

Сановник, распоряжавшийся обрядом, едва открыл рот, как снаружи донёсся шум.

Стук копыт и...

Треск хлопушек.

На горе Чжэньшань, перед поминальным залом, посреди глухой ночи — конский топот и грохот петард?! Неслыханная дерзость! От самых дворцовых ворот до подножия горы улицы посыпали жёлтым песком и перекрыли завесами — кто посмел скакать верхом? Кто осмелился взрывать петарды?

Однако топот приближался, треск хлопушек нарастал, оглушительный, словно в новогоднюю пору, подобный внезапному раскату грома среди грозовой бури. Наконец кто-то вскрикнул, признав нарушителя:

— Князь! Князь, вам нельзя...

Это был князь Су, проделавший путь в тысячи ли от самого Чжэньнаня до Юнцзи.

Мчался без передышки, боясь опоздать и не проводить двоюродного брата в последний путь. Стражники у дверей не успели опомниться, как внутрь ворвалась алая тень.

Сколько бы раз ни довелось это увидеть, Вэнь Маомао всегда вспоминал появление князя Су как нечто совершенно незабываемое.

Девятифутовый верзила с вздувшимися жилами натянул поверх платья бесчисленные слои пламенеющих подвенечных нарядов.

Точнее говоря, подвенечных нарядов принцесс.

Со дня основания Великая Ци свято блюла завет: «Земель не отдавать, дани не платить, откупов не давать, брачных союзов с варварами не заключать». Лишь при Чжэнь-цзуне, отце Ин-цзуна, этой клятве изменили.

Чжэнь-цзун в те годы красиво рассуждал: мол, мы вынуждены просить принцесс поступиться покоем царственной плоти ради служения алтарям отечества, дабы мягкостью усмирить варваров, добродетелью привлечь дальние народы, скрепить дружбу двух держав и избавить рубежи от тревог, чтобы утихли сигнальные огни и чужие кони не топтали южные земли — в этом великая заслуга принцесс! Народ Великой Ци преисполнен благодарности, род Вэнь вовек не забудет этой жертвы, а я и потомки мои приложим все силы, дабы держава возвысилась и окрепла, и тогда мы вернемся к заветам предков и не дадим в обиду будущих принцесс.

А если нарушу клятву — да поразит меня кара небесная!

Юные тётушки Чжэнь-цзуна поверили ему. Затем последовали сёстры, а следом — дочери...

Сколько принцесс отдали чужеземцам за время правления Чжэнь-цзуна и Ин-цзуна, столько свадебных платьев надел на себя князь Су. И, подобно тому как в дни кончины Чжэнь-цзуна он задавал свой вопрос, ныне он вновь зычно вопросил перед гробом Ин-цзуна:

— Помните ли вы, отец и сын, былые обещания?! Сдержали ли слово?! Вэнь Хуэй, Вэнь Чэнхун, отвечайте мне! Простые люди и те стыдятся продавать дочерей ради выгоды, а вы? Было ли вам хоть на волос стыдно?!

Громовой голос князя Су долго эхом метался под сводами зала, не желая стихать. Увы, мертвецы не умеют держать ответ.

А живые...

Ни один сановник в зале не посмел раскрыть рта от стыда.

Чжэнь-цзун лишь кормил обещаниями, а Ин-цзун оказался ещё хуже: вкусив барышей от выдачи принцесс, он и думать забыл о переменах. Своих детей у него не было, отдавать чужих куда проще.

Когда-то у гроба Чжэнь-цзуна Ин-цзун пытался гневаться и грозил покарать князя Су за дерзость, на что князь просто достал свиток с обещанием Чжэнь-цзуна, данным его матери, старшей великой принцессе Пинъян, и пустил его в ход как оружие, без лишних слов поколотив Ин-цзуна. Он приговаривал, что сам он дикарь, и спрашивал, в чём же проявилось неуважение.

Разве Чжэнь-цзун исполнил обет, поднял страну с колен и прекратил отдавать принцесс, так что его оклеветали? Или оскорблением стало то, что он назвал Чжэнь-цзуна по имени? Его мать приходилась Чжэнь-цзуну младшей двоюродной бабкой, и пусть сам он был моложе Чжэнь-цзуна, по старшинству доводился ему дядей — неужто дяде нельзя назвать племянника по имени? В их Чжэньнане таких порядков отродясь не водилось.

Да, князь Су не носил фамилию Вэнь — он был сыном принцессы.

Его мать, старшая великая принцесса Пинъян, стала первой, кого Чжэнь-цзун отдал на чужбину ради союза. В отличие от тех, кого сослали в студёные степи Севера, её уделом, к великому счастью среди невзгод, стал далёкий юго-западный Чжэньнань.

В те времена Чжэньнань ещё не принадлежал Великой Ци, но его прежние владыки издавна чтили Поднебесную, а после брака старшей великой принцессы Пинъян Чжэньнань вполне естественно вошёл в состав державы.

И был ли Чжэньнань отдельным царством или уделом Великой Ци, он по праву рождения принадлежал единственному сыну прежнего князя Чжэньнаня и старшей великой принцессы Пинъян — то есть нынешнему князю Су, усмехавшемуся у гроба.

По сути, его вполне можно было звать князем Чжэньнаня.

Старшая великая принцесса Пинъян ни единого дня не винила Чжэнь-цзуна за свою участь, ведь она согласилась добровольно: не пойди она — отправили бы её племянницу. Она лишь не могла взять в толк, отчего Чжэнь-цзун не сдержал слова. Она исполнила долг, уехала на чужбину, убедила Чжэньнань без боя покориться Великой Ци, скрепив мир меж народами. Она сделала всё, что было в её силах, но почему же потом принцесс продолжали нескончаемым потоком отсылать к варварам?

Она всю жизнь мечтала вернуться в столицу и спросить об этом Чжэнь-цзуна, спросить Ин-цзуна.

Увы, оба они сошли в могилу, прежде чем князь Су получил указ явиться в Юнцзи.

В год кончины Чжэнь-цзуна князь Су был ещё молод, а старшая великая принцесса Пинъян занемогла и не могла перенести тягот пути. Тогда князь Су во весь опор примчался в столицу, дабы от имени матери, её племянниц и внучек спросить с Чжэнь-цзуна и Ин-цзуна.

Ин-цзун в полной мере показал тогда, каково это — ненавидеть кого-то, не имея сил с ним сладить, да ещё и получить по шее.

Противник стар по положению в роду, к тому же всем известно, что он неотёсанный дикарь, за которым стоит стратегически важный Чжэньнань. Ради спокойствия в государстве и ради того, чтобы ушедшие на чужбину принцессы продолжали верно служить державе, Ин-цзуну пришлось проглотить обиду.

С тех пор он зарёкся звать князя Су в столицу.

Он даже намекал приближённым, что и после смерти не желает видеть князя Су. За эти годы выданные замуж принцессы состарились или умерли, и правитель без труда представлял, какое безумие устроит князь Су. Кому приятно, чтобы на его похоронах здоровенный мужик щеголял в подвенечных платьях, палил из хлопушек и сыпал упрёками, в которых сам покойник не видел ни капли вины?

Что напишут потомки в летописях?

Вот только этим приближённым был евнух Бифан, а умудрённый жизнью распорядитель Приказа церемониала, едва услышав о любопытстве юного государя к князю Су, тут же начисто потерял память. В преклонных годах всё даётся с трудом, и раз почивший правитель не оставил письменного указа, поди вспомни каждое его слово!

К слову, евнух Бифан благополучно поднялся от старшего писца до начальника Приказа церемониала. Этот приказ главенствовал над двенадцатью ведомствами, а его начальник был полновластным хозяином среди евнухов.

Сановники, поддавшись уговорам Хо Цичуаня и призвав князя Су для участия в трауре, тоже были готовы к его выходкам. Потому-то они так торопились перевезти гроб на гору Чжэньшань: надеялись разминуться с гостем из далёких краёв, чтобы не стать свидетелями этой бури в самом дворце.

Кто же знал, что Ин-цзуну настолько не повезёт: именно в день переноса гроба князь Су ворвался в столицу!

И что теперь оставалось делать?

Лишь смотреть, как князь Су одной рукой подбирает волочащийся по земле подол платья, а другой поджигает припасённые хлопушки прямо перед гробом. В оглушительном грохоте, словно созывавшем весь город на гулянье, Вэнь Маомао сквозь отблески пламени встретился взглядом с выпученными, круглыми, как бубенцы, глазами князя Су — они сияли так жутко, будто внутри полыхал настоящий огонь.

Хо Цзиньто, повинуясь знаку старшего брата, Хо Цичуаня, уже заслонил Вэнь Маомао собой на полшага.

Против князя Су они ничего не имели: в деле с принцессами Чжэнь-цзун и Ин-цзун и впрямь поступили подло, так что пусть бесится сколько душе угодно. Хо Цичуань не зря потратил столько сил, добиваясь его вызова: он и сам хотел, чтобы князь как следует выплеснул ярость перед гробом.

Но лишь с одним условием: князь Су не должен срывать злобу на маленьком государе, как срывал на Ин-цзуне.

Вэнь Маомао всего пять лет, к мерзким делам тех двоих он не имел ни малейшего отношения!

Но разве князь Су станет слушать голос разума? Двигаясь стремительно, словно призрак, он в несколько шагов миновал вздымающееся пламя, предстал перед государем и вскинул руку...

Гроб переносили слишком поздно, обычный час отхода ко сну давно миновал. Малыша хоть и уложили ненадолго днём, но подняли в спешке, отчего на макушке упрямо топорщился непослушный вихор, никак не желавший приглаживаться и ложиться в причёску. Мальчик стоял, не чуя беды...

...И князь потрепал его по голове.

Князь Су раскатисто расхохотался:

— Малец, я всё слышал! Ты отказался нарекать девиц принцессами, молодец!

Заметив, что Вэнь Маомао лишь молча таращится на него снизу вверх, князь Су запросто добавил:

— Ого, не признал меня? Да это ж я, твой двоюродный прадед! В детстве ты у себя играл, а я — у себя!

Вэнь Маомао моргнул: «Чего-о-о?»

Все вокруг украдкой перевели дух: похоже, князь Су благоволит государю, раз даже шутить изволит.

Один лишь Вэнь Гуань настороженно следил за ним. Этот князь иной крови, в чьих жилах текла кровь Чжэньнаня, даже среди чудаков славного рода Вэнь входил в первую тройку по части безумных выходок, не поддающихся разумению простых смертных. Секунду назад он мог весело балагурить, а в следующий миг выхватить клинок — куда непостояннее любого императора!

Вэнь Гуань не смел ослаблять бдительность.

И предчувствие его не обмануло: князь Су внезапно подхватил Вэнь Маомао под мышку. Да-да, именно зажал под мышкой, точно грузчик на пристани, взваливший лишний тюк с товаром, и уволок пятилетнего государя прочь.

Хо Цзиньто аж задохнулся от страха.

Один лишь Вэнь Маомао сохранял невозмутимость и думал о своём: поднимаясь на гору, из-за важности переноса гроба он не смог как следует разглядеть Юнцзи, а теперь в ночной прохладе город открылся ему как на ладони.

Этот Юнцзи...

Уж очень юнцзистый.

Безнадёжному неучу простительно.

А чудак князь Су принялся рассказывать Вэнь Маомао, который после приезда в столицу сидел взаперти в Покоях Пяти Князей, что стольный град служил столицей нескольким династиям и при постройке был разделён пополам: левую часть отдали уезду Ваннянь, а правую — уезду Чанъань, что означало «вечное спокойствие на десятки тысяч лет».

Увы, Чанъань не продлился десятки тысяч лет, и ныне зовётся Юнцзи.

— Знаешь, к чему я веду? — спросил князь Су, глядя на ребёнка под мышкой.

Вэнь Маомао обрадовался: на этот вопрос он знал ответ! Тигрёнок совсем недавно втолковывал ему: «Нет вечных императоров, нет вечных династий». А посему не стоит кручиниться из-за участи тирана — таков непреложный закон истории, колесница династий катится вперёд, сменяя лицедеев на подмостках.

Но заросший щетиной, пропахший ветром и пылью князь Су уставился на дальнего внука как на невиданное диковинное существо. Известный на всю Великую Ци сумасброд фыркнул:

— Ну и странный же ты малый, чего бормочешь? Я тебе велю смотреть на дядюшку Чжуна!

Престарелый дядюшка Чжун, растивший Вэнь Маомао, по которому малыш украдкой тосковал невесть сколько дней, наконец-то прибыл в столицу с обозом князя Чжэньнаня!

Старик в грубой холщовой одежде выглядел на редкость бодрым.

Один из сотников князя Су вез его на коне, и теперь, сгорая от нетерпения, дядюшка Чжун уже спрыгивал на землю, спеша навстречу Вэнь Маомао.

Последние дни выдались у дядюшки Чжуна на редкость бурными.

Сперва пришла весть, что его молодого господина приметил государь, забрал во дворец на воспитание, и в Цзянцзо пути назад нет. Через пару дней объявился служивый, заявивший, что его генерал — брат благородной супруги Хо, и прислан забрать управляющего Третьего Двора в столицу. Едва дядюшка Чжун увязал пожитки и двинулся в путь, как на полдороге разнеслась весть: прежний император внезапно скончался, а его молодой господин взошел на трон!

Дядюшка Чжун впал в полное оцепенение: кто?! Вы хотите сказать, что наш барчук, которому от роду шесть лет по счёту лет, ростом генералу не выше пояса, грамоте не обучен и свято верит, что если спрятаться за занавеской — пусть даже ноги торчат наружу, — его никто не найдёт, стал батюшкой-императором?!

Как его вообще выбрали?

По красоте, что ли?

Впрочем, услышав новость, дядюшка Чжун лишь сильнее припустил коней день и ночь, стремясь поскорее добраться до столицы. На полпути разразилась буря, пришлось заночевать в заброшенном храме. Там же укрывались от дождя бывалые воины, среди которых оказался и князь Су.

Князь Су был сумасбродом с чужеземными замашками, любил плясать под ливнем и молиться духам. До мирской суеты ему дела не было, зато его матушка, старшая великая принцесса Пинъян, оставалась простой земной женщиной. Ослепнув десятки лет назад, она от нечего делать больше всего любила посудачить о жизни.

И надо же было такому случиться, что дядюшка Чжун перенял этот дар у покойной хозяйки, старой госпожи Ли: слово за слово — и старики сошлись так, будто век знали друг друга!

Поначалу оба не открывали своего звания.

Один сетовал:

— Мой барчук такой славный, такой послушный, да судьба горькая. Пяти годков от роду жил себе припеваючи в управе Цзянцзо, да вдруг богатые, знатные, но бессовестные родичи силой забрали его в сыновья, род продолжать!

Другая вторила:

— Истинно бессовестные!

Один сокрушался, а другая подхватывала:

— И мой сынок такой славный, такой послушный, да судьба не баловала: я, непутёвая мать, когда-то была продана роднёй в Чжэньнань, а нынче дома и помочь некому, столько лет даже в столицу глянуть не пускали!

Дядюшка Чжун возмущался:

— Вот ведь жестокосердная родня!

Слово за слово выяснилось, что путь держат в одно место — на похороны в столицу. О чём тут толковать? Поехали вместе, так оно и безопаснее.

Лишь на подступах к Юнцзи открылась правда: у одной сын оказался правящим князем Су, а второй... был единственной опорой нового государя до воцарения! Старики лишь неловко переглянулись. А брат Сяочуань, когда-то сопровождавший Вэнь Маомао в столицу, уже несколько дней дежурил у ворот и, завидев дядюшку Чжуна, велел страже Тигриного Рыка открыть ворота настежь.

Именно поэтому князь Су и сумел беспрепятственно въехать в столицу после наступления ночного запрета: Вэнь Маомао специально просил брата Сяочуаня и младшего дядю Хо Цзиньто позаботиться о том, чтобы дядюшка Чжун, во сколько бы ни прибыл, смог сразу попасть во дворец.

Князь Су, всю дорогу слушавший рассказы о том, как хорош Вэнь Маомао, да ещё и успевший к выносу гроба Ин-цзуна благодаря этой услуге, естественно, не стал обижать ребёнка. Едва церемония завершилась, он с упоением принялся изводить старых сановников: сводить счёты и воздавать за обиды, особенно донимая тех щедрых господ, что всё ещё мечтали выдать принцесс замуж.

Некоторые сановники горько раскаивались. Поначалу они замышляли устроить бурю из-за непослушания нового императора, а теперь им оставалось лишь в слезах умолять Хо Цичуаня, надеясь через него умилостивить государя.

Пусть урезонит князя Су!

Господин Хо невозмутимо размышлял: «Ин-цзун, конечно, был дрянь человечишко, но некоторые его уловки для укрепления единовластия чертовски хороши».

#

http://bllate.org/book/42231/5407079

(Ctrl + влево) Предыдущая глава   |    Оглавление    |   Следующая глава (Ctrl + вправо)

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь

Инструменты
Настройки

Готово:

100.00% КП = 1.0

Скачать как .txt файл
Скачать как .fb2 файл
Скачать как .docx файл
Скачать как .pdf файл
Ссылка на эту страницу
Оглавление перевода
Интерфейс перевода