Глава пятая. Речной пароход
Температура неуклонно росла, не было заметно ни малейшего дуновения ветерка, вокруг всё словно объяло пламенем, а палящее солнце белым бликом застыло на юго-востоке.
На речном пароходе электрическими вентиляторами были оборудованы лишь потолки кают первого класса, в то время как во втором, третьем и четвёртом классах обычно размещалось от шести до четырнадцати спальных мест, но при этом никаких устройств для спасения от жары и духоты не предусматривалось, так что по степени духоты они ничем не уступали консервным банкам. Поэтому абсолютное большинство пассажиров толпилось в тени на палубе: кто-то обмахивался большими веерами, кто-то прикладывал к голове мокрые полотенца, а кто-то был способен лишь тяжело отдуваться.
Хотя места, доставшиеся Чуньюй Яну и Тан Мяо, нельзя было назвать самыми лучшими, там всё же имелся крошечный благословенный пятачок, куда не попадали лучи солнца, так что некоторые пассажиры подсаживались туда без всяких церемоний.
Чуньюй Ян больше всего на свете не выносил толпу, но как назло, какой-то толстяк с обнаженным торсом втиснулся прямо рядом с ним — потный, лоснящийся и источающий вдобавок едкий запах подмышек.
Чуньюй Ян поспешно вытащил марлевую повязку и снова надел её, но было уже поздно: густой резкий смрад вовсю проникал в его ноздри, заставляя едва ли не тут же извергнуть желудок. Он инстинктивно хотел уйти, но вдруг вспомнил, что Тан Мяо всё еще крепко спит у него на плече, и оставлять его здесь одного в роли копченого мяса было бы чересчур бессовестно.
Тогда он достал из дорожной сумки сине-зеленую сливу, протянул её вонючему толстяку и спросил:
— Земляк, будешь?
Толстяк удивился:
— Ишь ты! В эту пору года еще бывают сливы?
— Это с высокогорья в наших краях, внизу таких уж давно нет, — ответил Чуньюй Ян.
Толстяк взял сливу и закинул её в рот, даже не счистив тонкую кожицу, на ходу приговаривая, что она ужасно кислая и вкусная, но прошло всего две-три минуты, как он ощутил сильнейший позыв в туалет и, судорожно придерживая штаны, со всех ног бросился искать уборную.
Чуньюй Ян с облегчением выдохнул, растолкал Тан Мяо и сказал:
— Вставай.
Тан Мяо протер глаза, сел прямо и осоловело огляделся по сторонам; увидев Чуньюй Яна, он потратил еще какое-то время, прежде чем вспомнил его.
Чуньюй Ян заметил:
— На дворе всего лишь чуть за девять утра, а ты до чего же горазд спать?
Тан Мяо переспросил:
— Что? Разве я заснул?
— Угу.
Тан Мяо почесал в затылке:
— А-а...
Спустя долгое время он снова поинтересовался:
— Кстати, Чуньюй Ян, а ты куда путь держишь?
— В Ичан.
— Ого, Ичан — это здорово! — Тан Мяо выглядел так, будто услышал об этом впервые в жизни, и в его голосе не было ни капли фальши, когда он с удивлением спросил: — В небе девятиголовые птицы, на земле хубэйские мужики, ты сам родом из Хубэя, из Ичана?
— Нет, я из Сучжоу. Сел на корабль в Шанхае, еду навестить друга в Ичане, — вздохнул Чуньюй Ян.
Он понятия не имел, сколько раз за свою жизнь пичкал людей зельями, и всегда проделывал это бесследно, но сейчас впервые усомнился в том, что применил слишком сильное средство, превратившее Тан Мяо в полуамнезика. Кто бы мог подумать, что Тан Мяо при всей своей миловидной внешности и проворстве в каждом движении окажется совершенно неустойчив к лекарствам!
Семья Тан действительно с каждым поколением катится всё ниже.
Время утекало вместе с бурлящими речными валами, что катились позади парохода, и незаметно пролетела большая часть дня.
Стоял самый разгар сезона паводков, речная гладь раскинулась широко и ровно, бурные воды с шумом бились о борта судна, поднимая целые каскады белых брызг.
Поскольку укрыться было негде, днем на реке стояла жара еще сильнее, чем на берегу, а когда наступила самая томительная пора около двух-трех часов пополудни, воздух сделался настолько влажным, что казалось, из него можно выжимать воду.
Тан Мяо окончательно изнемог от духоты, поснимал с себя всё, что только можно было снять, обмахивал себя рукой и, глядя вдаль на клубящиеся в небе грозовые тучи, произнес:
— Вот бы небожители расщедрились на дождь!
— Обязательно будет, — отозвался Чуньюй Ян. — Сейчас как раз самое жаркое время года, испарение с реки огромное, так что каждый день после полудня идет дождь. Ты же вроде из Нанкина, неужели до сих пор боишься жары?
Тан Мяо пожаловался:
— Не зря говорят, что в Китае есть три печи — Чунцин, Ухань и Нанкин, и все они стоят вдоль Янцзы. Старые мастера на нашем заводе рассказывали, что когда они в свое время перевозили оборудование из тыловых районов обратно в Нанкин, то тоже угодили в самую макушку лета; помимо Чунцина и Уханя они проезжали Чанша, Цзюцзян и Хэфэй, и по всему пути не было ни единого прохладного места — вдоль реки что ни город, то печь! А у вас в Сучжоу разве не жарко?
— Конечно, жарко.
При этих словах Чуньюй Ян вспомнил крошечный сучжоуский дворик, укрытый тенистыми листьями банановых пальм, те камни тайху и резные окна, безмятежный летний полдень, напоенный тайными ароматами, и невольно немного погрузился в задумчивость.
Тан Мяо вдруг с удивлением рассмеялся:
— Ха, дождь пошел!
И впрямь вскоре после этого разыгралась буря, налетел порыв ветра, загремел раскатистый гром, и крупные капли дождя забарабанили по палубе. Свесы крыши над прогулочной галереей были слишком узкими, чтобы укрыться от непогоды, и пассажиры один за другим поспешили обратно в каюты, тогда Чуньюй Ян спросил Тан Мяо:
— Ты останешься здесь или вернешься внутрь?
— Да мне и податься некуда, — ответил Тан Мяо. — Я билет в каюту не достал.
Чуньюй Ян поманил его рукой:
— Тогда идем со мной.
Они направились в ресторан на втором этаже. В это время дверь в ресторан была заперта на массивный железный замок, а рослая уборщица родом из Чунцина подметала коридор. Тан Мяо с улыбкой поздоровался:
— Сестрица, трудишься?
Уборщица окинула их взглядом, словно заранее всё зная, отперла замок на дверях ресторана и бросила:
— Заходите, только не раскидывайте тут кожуру и бумажки.
— Спасибо, сестрица! — поблагодарил Тан Мяо.
Чуньюй Ян тоже кивнул в знак приветствия.
Войдя в ресторан, они устроились на попавшихся под руку стульях. Уборщица продолжала шваброй мыть пол, а спустя мгновение неожиданно выпрямилась и окликнула:
— Эй, ты.
— ? — Тан Мяо указал на собственный нос.
— Ты самый, — сказала она. — Ресторан запирают каждый вечер в половине восьмого, а открывают на следующее утро в полшестого. Если не брезгуешь, бери свой скарб да ложись спать вон на тех столах, всяко лучше, чем на палубе под солнцем жариться и под дождем мокнуть.
Тан Мяо аж растрогался до глубины души — это же поистине великая благодать! Пусть сперва женщина ничем особенным не помогла, но теперь она бесплатно предоставила ему крышу над головой — разве это не встреча с благодетелем в чужих краях?
Он сыпал благодарностями, однако уборщица лишь нетерпеливо отмахнулась и принялась полоскать швабру.
Тан Мяо неотрывно смотрел ей вслед, и Чуньюй Ян поинтересовался:
— Ты чего всё пялишься, она же уже ушла?
Тан Мяо потрепал себя за подбородок:
— Интересно, а есть ли у этой девицы жених...
Чуньюй Ян не удержался от смеха:
— И в тебе еще хватает на это духу? Она же выглядит постарше тебя на несколько лет.
Тан Мяо тут же возразил:
— Ну и что с того, что женщина старше на несколько лет? Главное, чтобы не мужчина. Мой зять старше сестры на несколько лет, а в плане самообслуживания он хуже меня — даже носки сам постирать не умеет, за что вечно получает нагоняи от матушки за глаза.
— У тебя есть сестра? — Чуньюй Ян слегка прищурился.
— Есть, — небрежно бросил Тан Мяо. — Тоже старше меня на несколько лет.
Чуньюй Ян, обдумывая слова, спросил:
— Скажи, а как зовут твою сестру?
— Чего же тут не сказать, её зовут Тан Яо, — ответил Тан Мяо. — Яо — это то же самое, что и в словах «и след простыл». Только ты даже не думай к ней подкатывать, она нынешней весной только-только замуж вышла.
— И в мыслях не было, — Чуньюй Ян перевел разговор на другую тему.
Вскоре тучи рассеялись, дождь прекратился, и солнце снова выглянуло из-за облаков.
— Каждый день после полудня идет дождь, а как перестанет — сразу начинает холодать, в разгар лета на реке всегда так, — пояснил Чуньюй Ян.
— Знаю-знаю, — принялся хвастаться своими познаниями Тан Мяо. — Это круговорот воды в двух состояниях: испарение, конденсация и снова испарение.
После прекращения дождя в ресторане стало уже не так просторно и уютно, как на палубе, и они вернулись обратно. Тан Мяо вдруг указал на воду у борта парохода и восторженно завопил:
— Ой, рыба, какая огромная рыба! Я только что видел, как промелькнул громадный плавник!
— Какого цвета рыба? — спросил Чуньюй Ян.
— Светлая! — ответил Тан Мяо.
— Неужели речные дельфины показались? — Чуньюй Ян покачал головой. — С чего бы такая удача, скорее всего, осетр.
— Осетры бывают такими огромными?
— Будет у тебя свободное время — съезди в Ичан посмотреть на китайского осетра, эта рыба размерами ничуть не уступает речным дельфинам, а вот сами дельфины нынче попадаются нечасто, — сказал Чуньюй Ян. — Заодно я смогу повозить тебя по Хубэю: отведаю уханьской рыбы уху, поднимусь на гору Уданшань и покажу места бывшей славы западного губителя Сян Юя.
Тан Мяо тут же оживился:
— Рыба уху — это та самая, которую ел председатель Мао? Обязательно отведаю!
— Ты её наверняка уже ел, — заметил Чуньюй Ян. — По сути, это обычный лещ, просто здешний славится гораздо больше.
Тан Мяо загоревшимися глазами уставился на него и спросил:
— Скажи, а сколько еще до Хубэя плыть?
Чуньюй Ян вытащил из кармана брюк часы и взглянул на циферблат: это были золотые часы швейцарского производства, стоившие целое состояние — пожалуй, на них ушло бы жалование рядового рабочего за несколько лет.
Сам он был одет просто, пожалуй даже бедно, но носил при этом такие часы, что само по себе вызывало немалые подозрения. К сожалению, Тан Мяо с самого детства не испытывал особого интереса к часам и совершенно не умел отличать Шанхайские «Баошихуа» от швейцарской «Мэйхуа».
— Часов в четыре пополудни, — ответил Чуньюй Ян. — Полагаю, к полуночи уже прибудем.
http://bllate.org/book/42021/5371189
Готово: