Говоря об этом дальше, он и сам понял, что его заносит. Подняв взгляд, он встретился с пронзительным, оценивающим взглядом Цзин Чанциня и постепенно замолчал. Он никак не ожидал, что однажды сможет со стороны увидеть самого себя — то есть «Бянь Сунвэя» — с таким острым и проницательным выражением глаз. Это казалось до странного непривычным.
Было такое чувство, будто он воочию наблюдал за тем, как потерял самого себя, как на его глазах он превратился в совершенно другого человека.
Впрочем, всё так и было.
Оболочка сменила душу — это равносильно тому, чтобы сменить человека.
Пусть внешность и облик телесной оболочки не изменились, но царившая в ней душа, её склад, характер, мысли, мировоззрение и манера поведения — всё стало другим. Сознание души даже способно в свою очередь оказывать влияние на внешность: что на душе, то и на лице, и лучше этого не скажешь.
Видя, что «Бянь Сунвэй», в чьем теле таилась душа Цзин Чанциня, держится столь надменно и властно, настоящий Бянь Сунвэй испытывал одновременно беспричинное облегчение и жуткую неловкость от непривычности происходящего. Он произнес:
— Цзин-зондзун, вчера всё произошло именно так, и, возможно, вернуть тела обратно прямо сейчас не получится. У меня есть одна просьба: не могли бы вы расслабить лицо? Вы выглядите слишком сурово, совсем на меня не похоже...
Цзин Чанцинь ответил:
— Сейчас важнее всего вовсе не эти движения и привычки. Разве ты не то же самое говорил только что?
Бянь Сунвэй прикусил язык и задумался: кажется, он и впрямь только что произнес нечто подобное. Покойный Цзин Чанцинь обладал ужасно злопамятным характером. Стоило мимоходом бросить слово, не пришедшееся ему по душе, как он принимался пережвывать его у себя в голове добрых полмесяца, а затем в самый неожиданный момент выплевывал обратно, оставляя собеседника в полном оцепенении.
Цзин Чанцинь снова заговорил:
— Мой телефон, давай сюда.
Бянь Сунвэй поднял телефон Цзин Чанциня и протянул обеими руками.
Цзин Чанцинь взял аппарат, потыкал пальцем по экрану и набрал чей-то номер.
В тишине раздалась стандартная мелодия вызова.
Затем послышлся щелчок, на том конце ответили, и из динамика донесся приветливый голос:
— Алло, Цзин-зондзун.
Цзин Чанцинь включил громкую связь, положил телефон на журнальный столик из массивного дерева и чуть толкнул вперед, ближе к Бянь Сунвэю. Тот опустил глаза на телефон, затем поднял взгляд на Цзин Чанциня, вопросительно глядя на него за указаниями.
Цзин Чанцинь указал на Бянь Сунвэя, затем перевел палец на телефон на столике и беззвучно одними губами произнес:
— Говори.
На лице Бянь Сунвэя отразилось полное замешательство, и он беззвучно переспросил губами:
— Мне говорить?
Голос в трубке переспросил:
— Цзин-зондзун? Меня слышно? У меня здесь, кажется, сигнал не очень хороший, я отойду в другое место.
Бянь Сунвэй нерешительно посмотрел на Цзин Чанциня, а тот взглядом подгонял его поскорее начать разговор. Ему ничего не оставалось, как перенять обычный тон Цзин Чанциня и неторопливо ответить в трубку:
— Не нужно никуда уходить, слышно.
Голос из динамика отозвался:
— Хорошо, Цзин-зондзун.
Едва слова на том конце смолкли, больше ничего не прозвучало — собеседник замер в ожидании распоряжений Цзин-зондзуна.
Обычно всё так и происходило: если Цзин-зондзун звонил, то непременно по делу, отдавал четкие указания, а подчиненным полагалось поменьше говорить.
Но нынешний Цзин-зондзун был самозванцем, «Цзин-зондзуном», в которого вселился Бянь Сунвэй. На том конце молчали, да и сам Бянь Сунвэй был из тех, кто с трудом выдавит из себя хоть слово, так что ему оставалось лишь жалобно смотреть на Цзин Чанциня, ожидая дальнейших указаний.
В этот момент Цзин Чанцинь достал еще один телефон, в котором Бянь Сунвэй сразу узнал свой собственный.
Смахнув пальцем по экрану, Цзин Чанцинь без труда разблокировал устройство с помощью функции распознавания лица.
Увидев это, Бянь Сунвэй широко раскрыл глаза, не удержался от того, чтобы хлопнуть себя по бедру, и мысленно обозвал себя дураком. Ведь можно было разблокировать по лицу, как же он про это забыл!
Услышав шлепок по бедру, Цзин Чанцинь предостерегающе глянул на него, а затем открыл на телефоне заметки и набросал текст: Бянь Сунвэй едет со мной в командировку на пару дней, берите рабочие вопросы на себя, согласование документов отложите на потом.
Бянь Сунвэй зачитал текст из заметок вслух.
Голос в трубке ответил:
— Хорошо, понял.
Цзин Чанцинь протянул руку, нажал на кнопку завершения вызова на экране, забрал телефон и принялся за какие-то свои дела. Бянь Сунвэй тоже взял свой аппарат и начал отвечать на рабочие сообщения одно за другим.
Наконец оба справились с делами, что были у них в руках.
Тогда Цзин Чанцинь произнес:
— Раз тела вернуть не получается, с этой минуты ты и я должны по возможности поддерживать привычное состояние друг друга, чтобы никто ничего не заподозрил и не возникло лишних проблем. Для удобства с сегодняшнего дня я буду жить здесь.
Бянь Сунвэй изумленно выдохнул:
— А? Будем жить под одной крышей?
Цзин Чанцинь больше ничего не ответил, бросил на него мимолетный взгляд, поднялся на ноги и молча ушел в комнату, выглядя так, будто больше не мог выносить этот идиотский вид «Цзин-зондзуна».
Выйдя из комнаты, Цзин Чанцинь держал в руках два листа бумаги и ручки. Он положил их на журнальный столик, одну часть бросил Бянь Сунвэю и сказал:
— Раз нам придется какое-то время пожить вместе, некоторые вещи нужно обговорить заранее. Запиши правила, мы не должны мешать друг другу.
Бянь Сунвэй уставился на бумагу и ручку, чувствуя, как от этого затылок начинает пухнуть от забот, и возразил:
— Цзин-зондзун, такие вещи до конца не напишешь. Обстоятельства постоянно меняются, придется вечно вносить правки на ходу, мне кажется, это сильно снизит эффективность...
Цзин Чанцинь пропустил его слова мимо ушей, снял колпачок с черной шариковой ручки и углубился в писанину.
Тихое шуршание бумаги то затихало, то возобновлялось, и уже очень скоро добрая половина белого листа покрылась ровными рядами черных иероглифов.
Почерк на бумаге был размашистым и стремительным, линии — слитными.
Бянь Сунвэю это показалось диковинным: перед ним отчетливо виднелся его собственный почерк.
Почерк, которым писал «Бянь Сунвэй», все равно оставался почерком Бянь Сунвэя. И это несмотря на то, что внутри тела «Бянь Сунвэя» обитала душа Цзин Чанциня.
Бянь Сунвэй проследил глазами за тем, как «Бянь Сунвэй» держит ручку — манера удерживать инструмент тоже оказалась точь-в-точь как у него самого. Он не удержался от удивления:
— Цзин-зондзун, вы не замечали? И то, как вы держите ручку, и ваш почерк — всё совсем не так, как было у вас раньше!
Услышав это, Цзин Чанцинь посмотрел на свою руку, сжимающую ручку, а затем на слова на бумаге.
Бянь Сунвэй продолжил:
— Цзин-зондзун, ваш собственный почерк всегда был четким и лаконичным, вы не любили писать слитными линиями, как я. К тому же, когда вы держали ручку, она почти не касалась основания большого пальца, в отличие от меня — я всегда кладу ручку прямо на развилку между большим и указательным пальцами. Но сейчас вы не только пишете слитным почерком, но и держите ручку точно так же. Похоже, такие рефлекторные привычки срабатывают автоматически, стоит телу оказаться в деле, даже без наших сознательных попыток подражать друг другу. Точно так же, как я надел ваши очки: едва взяв их в руки и еще не успев толком разглядеть, мои руки сами собой водрузили их на нос.
Цзин Чанцинь приоткрыл рот, собираясь ответить.
Но тут в голове внезапнолыхнуло резкой болью, перед глазами в одно мгновение всё закружилось и поплыло, теряя всякие очертания, а затем резко погрузилось в непроглядную тьму, где не стало видно вообще ничего. За секунду до того, как потерять зрение, он заметил, что Бянь Сунвэй, ссутулившись и зажав голову руками, морщится — похоже, его постигла та же участь.
Зажмурившись, Цзин Чанцинь покачал головой, пытаясь прояснить мысли, но голову продолжало немилосердно мутить. Он почувствовал, как его сознание постепенно ускользает, ясное понимание происходящего угасает, а в голову словно вталкивают густые клубы тумана, погружая в тяжелое, липкое забытье. Сам того не замечая, он пробормотал имя:
— Бянь Сунвэй...
Бянь Сунвэй тоже мучился от дикой головной боли, перед глазами чернело, и он через силу выдавил:
— Я здесь.
— Бянь Сунвэй...
— Чего вам, Цзин-зондзун? Давайте потом, у меня сейчас голова раскалывается. Цзин-зондзун, вы что, страдаете мигренями? У людей в возрасте вечно куча болячек.
— Заткнись, сейчас это твое тело заставляет меня мучиться от головной боли...
— Быть того не может, я еще в прошлом году голыми руками двух свиней вырубил.
Голос Цзин Чанциня становился все тише, но тон оставался прежним, холодным и отстраненным:
— Голова болит, а не руки, дурень...
Бянь Сунвэй пробормотал:
— Да я же техникой железной головы двух свиней оглушил, разве так нельзя?
У Цзин Чанциня больше не осталось сил на ругань. Слегка нахмурившись, он медленно закрыл глаза, тело его обмякло, и он без сил завалился назад, растянувшись на диване.
— Какая бы ни была физическая форма, от такого голова болеть не станет.
Бянь Сунвэй снял очки, сжал руку в кулак и легко постучал себя по вискам. Перед глазами то вспыхивал, то гас свет, словно у камеры, потерявшей способность фокусироваться, картинка расплывалась, и поймать фокус никак не удавалось.
Прищурившись, он смутно разглядел распростертого на диване Цзин Чанциня, который, судя по всему, потерял сознание.
— Цзин-зондзун?
— Цзин-зондзун?
Он снова водрузил очки на нос, тряхнул головой и изо всех сил постарался широко открыть глаза, чтобы разглядеть Цзин Чанциня.
На сей раз стало ясно: Цзин Чанцинь и вправду вырубился.
Дурное предчувствие мгновенно шевельнулось на самом дне души.
Опираясь на диван, он с трудом приподнялся, намереваясь подойти к Цзин Чанциню. Но стоило только оторвать ногу от пола, как головокружение вспыхнуло с новой, удесятеренной силой, словно бушующий в голове торнадо вихрем сносил все мысли, делая тело невесомым, а ноги — ватными. Ему пришлось снова рухнуть обратно.
— Цзин-зондзун... Цзин Чанцинь... Что за чертовщина, какого чёрта, чёрт побери, неужели мы теперь и правда не сможем поменяться обратно?.. Цзин Чанцинь, верни мне моё тело, хватит тебе вырубаться, верни мне моё тело...
Бянь Сунвэй бредил в полусне, сорвал с лица очки, швырнул их в сторону и принялся изо всех сил массировать виски, надавливая и постукивая по ним кулаками. Затем он с трудом приоткрыл глаза, глядя на Цзин Чанциня — вернее, на то самое тело «Бянь Сунвэя», что без чувств валялось на диване.
Видя, что «Бянь Сунвэй» лежит без признаков жизни, он смертельно испугался, как бы это не оказалось очередной чертовщиной, после которой «Бянь Сунвэй» навсегда останется Цзин Чанцинем, а Бянь Сунвэю придется до конца дней быть «Цзин Чанцинем». От одной этой мысли по спине побежали мурашки.
Он вовсе не хотел быть Цзин Чанцинем, он хотел оставаться самим собой. Он не желал проживать чужую жизнь в чужой телесной оболочке. Он просто хотел вернуться в свое тело и спокойно жить своей жизнью.
Но эта проклятая трансформация души нагрянула невесть откуда, и он понятия не имел, как вернуть всё назад.
Почему на его долю выпала такая напасть?
Судьба вечно заставляла чувствовать себя беспомощным.
— Как же всё это надоело, чёрт побери...
Бянь Сунвэй смежил тяжелые веки, обхватил голову руками и потихоньку сполз на диван, а вскоре погрузился в тяжелое, удушливое забытье.
В квартире воцарилась такая тишина, что было слышно, как падает игла.
В какой-то компании в высотном здании за тысячи миль отсюда в одном из кабинетов стоял невообразимый шум.Ван Цзе, сжимая в руке папку для совещаний, с грохотом колотил ею по столу и орал во всю мочь, выражая такое негодование, что его голос перекрывал весь окружающий галдеж:
— Бянь Сунвэй собрался увольняться, так этот четырехглазый ледяной чурбан что, следом за ним тоже уйти решил? На прошлой неделе целую неделю отсутствовал, и сегодня опять не явился! Они что, дом родной из компании устроили — когда хотят приходят, когда хотят уходят? Я тут уже две недели жду ответа хоть по какому-нибудь вопросу, а в ответ тишина!
http://bllate.org/book/41910/5353546
Готово:
