Когда нашему взору предстала внешность вошедшего, в храме воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра и шуршанием снега.
— …Хм-м.
Долгое время никто не смел произнести ни слова, лишь кто-то тихо втянул воздух.
Перед ними стояла невероятная, ослепительная красавица.
И Цзянсюэ небрежно сложил зонт, слегка стряхнув с одежды налипший ледяной снег.
В сиянии свечей его пальцы казались вырезанными из бамбуковых побегов, а запястья — из чистейшего жадеита.
Длинные смоляные пряди, мертвенно-бледная кожа и ярко-алые одежды создавали резкий, поразительный контраст, полный густых и насыщенных красок.
Это была чистая, почти безумная и неоспоримая красота.
Один из молодых господ, одетый в парчовый халат, подпоясанный золотым кушаком, легко взмахнул складным веером, не скрывая восхищения.
При нем был лишь один немой слуга, и надо же было такому случиться — так открыто и дерзко сорить деньгами в диких горах.
То ли он совсем не дорожил жизнью, то ли обладал столь огромным мастерством, что ничего не боялся.
Улыбнувшись, он произнес:
— Раз уж судьба свела нас вместе, и эту ночь нам суждено переждать под одной крышей, можно сказать, мы стали товарищами по жизни и смерти — великое дело, этот случай достоин небес. Меня зовут Хэ Цзыю, могу ли я узнать прекрасное имя этой красавицы?
— И Цзянсюэ.
Быть может, он просто не разбирался в мирских делах.
Его спросили — он ответил, и в его голосе не было ни тени кокетства или жеманства.
— И впрямь прекрасное имя! — глаза Хэ Цзыю зажглись.
Сидевший неподалеку дровосек в соломенной шляпе и дождевике из тростника медленно поднял голову.
Лицо его было оцепенелым и мертвенно-бледным, возможно, от сильного холода.
Рядом с ним стоял плетеный бамбуковый короб — набитый до отказа, он то и дело странно подрагивал. Отверстие было прикрыто крышкой, и разглядеть, что прячется внутри, не представлялось возможным.
Понизив голос, дровосек холодно усмехнулся:
— Дурень. Встретить в глухих горах человека в алом — к несчастью. Ты же, ослепленный похотью, и впрямь смерти не боишься.
Хэ Цзыю это не понравилось, и он тут же возразил:
— Эй, дровосек, воображению тоже нужно знать меру. С чего это ты придираешься к человеку лишь за то, что на нем красное платье? Разве это не могут быть просто личные предпочтения?
Хэ Цзыю покачал веером.
— К тому же, раз уж нам удалось войти в Храм Дун Цзюня, какие вообще могут быть проблемы?
Или ты, часом, не доверяешь уважаемому смотрителю храма?
Дровосек холодно усмехну2лся:
— И впрямь глаза застило.
Заметив назревающий спор, кто-то мягко улыбнулся, пытаясь сгладить углы:
— Господа, не стоит принимать всё так близко к сердцу.
Голос звучал плавно и неспешно, приятно лаская слух:
— Посмотрите-ка, у молодого господина И есть тень, значит, он вовсе не исчадие зла.
И Цзянсюэ бросил взгляд на говорившего — им оказался ученый в бирюзовых одеждах.
Тот заблаговременно подавил призрачную ци и позаимствовал чужую тень, так что внешне он теперь походил на живого человека процентов на восемьдесят-девяносто. Даже смотритель храма не признал в нем духа, так что у него были все шансы благополучно затесаться среди людей.
Молодой человек в даосском халате, искусно владеющий мечом, с ног до головы окинул взглядом И Цзянсюэ и уверенно произнес:
— Никаких странностей.
— Хватит терять время, садитесь все по местам.
Мечник положил меч поперек колен и высокомерно бросил:
— Я — даос Цинъюньцзы, а это мой младший соратник, Данцинцзы. Мы оба принадлежим Секте Пэнлай, так что ошибки быть не может.
Шедший с ним следом юный мастер талисманов выглядел еще более угрюмым и нелюдимым; он молча продемонстрировал присутствующим поясную бирку с вырезанным на ней изображением гигантской птицы Пэн.
Это была не что иная как Патент Пэнлай.
— Секта Пэнлай — крупнейшая обитель Восточных земель, раз нынче здесь присутствуют двое бессмертных наставников, мы непременно переживем эту ночь в безопасности, — с облегчением улыбнулся Хэ Цзыю.
Дровосек хранил молчание, но в глубине его глаз на миг мелькнули настороженность и свирепость.
И Цзянсюэ не придавал особого значения этим искрам враждебности.
Его взгляд был прикован к тому самому ученому.
Тот выглядел мягким, хрупким и утонченным, с чистым и благородным лицом. Облаченный в простые зеленые одежды, он обладал гибким, словно сосновый узел, станом, создавая впечатление человека, чье тело едва способно выдержать тяжесть одежд.
И Цзянсюэ вперил в него взгляд, и его зрачки казались готовыми пролиться густой тушью:
— Кто ты?
Ученый поднял глаза, встретившись с его леденящим взором, и одарил его теплой улыбкой.
— Мое имя — Пэй Хуайцзюнь, родом я из уезда Цзинъян Восточных земель.
— Я также отправляюсь в столицу на величные весенние экзамены и по счастливой случайности делю ночлег в этом храме с уважаемыми господами.
Его голос звучал мягко, словно весенний ветерок, колышущий жемчужные занавеси.
— Молодой господин И, ночная пора выдалась морозной, не желаете ли разделить со мной чашу вина?
И Цзянсюэ посмотрел на него, и его взгляд задержался на безымянном пальце ученого.
На самом его основании красовалось белоснежное нефритовое кольцо.
Этот ученый по имени Пэй Хуайцзюнь обладал весьма необычной судьбой.
Хотя внешне он казался совершенно безобидным, вокруг его тела клубилась ослепительная фиолетовая аура, способная выжечь глаза.
Как минимум, это была судьба высшего владыки Поднебесной, причем без какого-либо предела роста. Достичь бессмертия через накопление заслуг для него не составляло труда.
Это означало, что духи и злые демоны низших ступеней попросту не смели к нему приблизиться.
Стоило избегать лишь ночи Кровавой Луны, а в остальном этот ученый мог преспокойно странствовать по диким горам, будучи неуязвимым для любой нечисти.
Но в глазах такого Лютого демона, как И Цзянсюэ, смертный, отягощенный фиолетовой аурой, несомненно, представлял собой изысканное и подвижное лакомство.
И Цзянсюэ неподвижно сидел на циновке, храня молчание, словно прекрасная статуя.
Предыдущее снятие печатей отняло слишком много сил, и теперь он страдал от дикого голода, вынужденный жевать жесткие травинки, чтобы заглушить первобытные инстинкты.
В этот момент манящий аромат сладковатой фиолетовой ауры заставил звезды заплясать у него перед глазами.
Одна, вторая, третья…
Как же хочется есть. Хочется попробовать.
Пэй Хуайцзюнь извлек бурдюк с вином, закатал широкие рукава и плеснул в чашу прозрачную жидкость, от которой исходил густой аромат.
Остальные невольно скосили глаза.
— Какое вино! Воистину потрясающий аромат, — донельзя опьяненным голосом произнес Хэ Цзыю.
— И впрямь превосходное вино, — даже странный дровосек приподнял голову.
И Цзянсюэ медленно перевел взгляд.
В отблесках тусклого света его бледное лицо тонуло в тени, а затаенный в глазах взгляд выглядел зловеще и странно.
Хэ Цзыю подсел ближе и с осторожностью поинтересовался:
— Брат Пэй, твое вино и правда великолепно, скажи, нельзя ли…
— Это вино я захватил с собой из родных мест, оно зовется Одурманивающий Сон.
— Вино, способное заставить живых забыться в хмельном сне, а лютых демонов отправить в сон вечный — только оно и достойно носить имя Одурманивающий Сон. Как следует из названия, оно исключительно крепкое, лучше всего пить его в снежные дни, оно прекрасно согревает. К тому же у меня его осталось совсем немного.
Пэй Хуайцзюнь слегка улыбнулся:
— Брат Хэ, пожалуй, стоит обуздать плотские желания и позволить молодому господину И отогреться от холода.
Он во всем проявлял заботу об окружающих, неизменно вежливый и предупредительный.
Хэ Цзыю действительно успел глотнуть слюнки от соблазна. Но раз уж всё зашло так далеко, ради приличия он, разумеется, не мог отнимать чужое.
С сожалением вздохнув, он произнес:
— Маленький ученый Пэй прав, не буду покушаться на чужие предпочтения, уступлю-ка я красавицу.
Этот ученый Пэй появился здесь раньше прочих, вел себя учтиво и заботился обо всех подряд. Разумеется, Хэ Цзыю не собирался бить человека, который улыбается в ответ.
— Мм.
И Цзянсюэ принял чашу и слегка принюхался к содержимому.
Какое ароматное вино, из чего же оно сварено?
Он высунул кончик языка и едва заметно коснулся влаги.
В тот же миг в голове прояснилось, а перед глазами словно посветлело.
Кажется, это можно пить!
И Цзянсюэ осушил чашу до дна, и на его щеках проступил легкий румянец — кожа перестала быть мертвенно-бледной.
Протянув пустой кубок перед лицом ученого, он с самым невозмутимым видом потребовал:
— Налей еще.
Пэй Хуайцзюнь, разумеется, не стал жадничать: он вновь наполнил чашу и с улыбкой произнес:
— Вино это крепкое, смотри не переусердствуй.
И Цзянсюэ ответил:
— Я не опьянею.
Разумеется, он не мог опьянеть, иначе превратился бы в пьяного духа!
Приняв кубок, И Цзянсюэ ненароком задел пальцы ученого.
И исподтишка утащил ниточку фиолетовой ауры.
От Пэй Хуайцзюня исходило теплое дыхание.
Его же фаланги пальцев были холодны как лед, и едва соприкоснувшись, они тут же отстранились — температура явно не живого человека.
Почувствовав этот ледяной холод, Пэй Хуайцзюнь поднял на него взгляд, и в его глазах мелькнуло легкое движение.
Опустив ресницы, И Цзянсюэ уставился на тончайшую нить фиолетовой ауры на кончиках пальцев и легонько провел подушечкой по губам.
Чмок — и он с жадностью втянул фиолетовую дымку.
Как вкусно! Какая мощная подпитка!
Глаза И Цзянсюэ мгновенно засияли.
Пэй Хуайцзюнь отчетливо видел каждую мелочь; его тело едва заметно напряглось, взор на мгновение погрузился во мрачную задумчивость, после чего на губах вновь расцвела мягкая, безмятежная улыбка.
Все собрались вкруг бронзовой жаровни, ожидая, пока смотритель храма огласит запреты.
Завершив обход обители, сгорбленный даос наконец оперелся на посох и неспешно вернулся в главный зал.
Его матерчатая обувь издавала глухой стук: шаги-шаги.
В сопровождении стука деревянного посоха о камни — словно блуждающий призрак.
Все семеро паломников были в сборе, и эта ночь явно обещала выдаться небывалой.
На алтаре в главном зале бог весть когда появился лист желтой бумаги.
Смотритель забрал его и зачитал собравшимся:
— Нынче ночью действуют три запрета.
Он тихо кашлянул, и этот звук прозвучал почти устрашающе.
— Правило первое: Дун Цзюнь любит тишину. После наступления часа крысы запрещено тревожить божество, иначе вы навлечете на себя гнев Дун Цзюня.
— Второе: сегодня ночью в храме ровно семеро паломников, и никакого восьмого быть не может.
— Третье: строго запрещено отпирать запечатанные комнаты во внутреннем дворе. Если обнаружится, что дверь открыта, каждый из вас обязан подойти к Статуе Дун Цзюня в главном зале, воскурить благовония и молить о защите.
— Помните: нарушать табу нельзя.
Закончив чтение, смотритель хриплым голосом добавил:
— По обе стороны храма, на востоке и западе, имеется четыре гостевые комнаты, в каждой могут разместиться по двое. Уважаемые гости, располагайтесь по своему усмотрению.
— Будем надеяться, что завтра утром вы вновь увидите друг друга живыми.
С этими словами смотритель, опираясь на посох, удалился.
— Запреты в этом храме не слишком сложные, — с облегчением выдохнул Хэ Цзыю.
— Мне доводилось бывать в храмах, где насчитывалось по семь-восемь табу, да к тому же противоречащих друг другу Правила. В итоге их переписали сами духи, и из десяти ночевавших там выжили лишь двое.
Брови Цинъюньцзы разгладились, и он произнес:
— Дун Цзюнь пользуется великим почтением и обладает колоссальной духовной силой. Среди всевозможных храмов и монастырей в обители Дун Цзюня запретов меньше всего, и она безопаснее прочих. Пока вы следуете правилам, ничего дурного не случится.
Пэй Хуайцзюнь оставил при себе суждения о слухах, окружающих Дун Цзюня — будь то хвалебных или хулительных.
С мягкой улыбкой он поинтересовался:
— Что думают уважаемые господа об этих запретах?
Монахи Секты Пэнлай разбирались в духах и злых демонах куда лучше остальных и куда глубже понимали скрытый смысл установленных табу.
Цинъюньцзы помрачнел лицом:
— После наступления часа крысы нельзя тревожить божество. Это значит, что шуметь в полночь категорически запрещено, иначе защита Дун Цзюня ослабнет, и напасти участятся.
— В Храме Дун Цзюня ровно семь паломников. Если затесался восьмой — он непременно демон, берегитесь помрачения чувств.
Холодно бросил Цинъюньцзы:
— Что же до комнат во внутреннем дворе, открывать которые строго запрещено — оставьте их в прежнем виде, никому не сметь и пальцем трогать! У меня предчувствие, что там запечатано нечто крайне опасное.
— Повторяю еще раз: когда мы, заклинатели, истребляем нечисть, мы больше всего ненавидим тех из вас, кто отличается излишним любопытством и чесоткой в руках. Мало того, что сами ищут смерти, так еще и других за собой тянут.
— В ночь Кровавой Луны случиться может что угодно. Нарушите хоть одно табу — мой меч сперва снесет головы вам, а уж затем — демонам.
http://bllate.org/book/41372/5273655
Готово: