Неизвестно, сколько прошло времени, но солнце наконец взошло; сквозь эркерное окно комнаты пробились скупые лучи, и светлые блики заплясали на изголовье кровати.
Ричард не сомкнул глаз с тех пор, как проснулся. Стало ли для него благом или бедой это взошедшее солнце? Хорошая новость заключалась в том, что ему больше не придётся лежать с закрытыми глазами, притворяясь, будто он вот-вот провалится в сон. Плохая же — в том, что сон был ему отчаянно необходим, и Ричард это чувствовал.
Его тело изнывало от усталости, однако разум отказывался засыпать. Он походил на человека, который смертельно устал уже так давно, что нервы просто перестали посылать ему сигналы об истощении, — оттого-то и сам он казался таким бодрым.
Ричард сидел на краю постели с полным сумбуром в голове. Поднялся он на чистом инстинкте, и когда к нему с трудом вернулась хоть капля ясности, он уже отошёл от кровати и направился к единственному в комнате зеркалу.
Босые ноги ступали по ледяному полу; от холода по телу на миг пробежала дрожь, но Ричард быстро к нему привык. Постепенно сбрасывая с себя остатки забытья, в следующую секунду он уже отчётливо ощутил тупую боль в кончиках пальцев — следствие того, с какой силой он минувшей ночью впивался в доски кровати. На пальцах остались ссадины: проступившая кровь за долгие часы успела потемнеть и смешаться со сбитыми деревянными занозами, отчего руки Ричарда выглядели ужасно.
Ричард чуть опустил чёрные глаза. Мгновение спустя он поднял руки и принялся методично вычищать из-под ногтей и между пальцев мелкие щепки вместе с бурыми корочками, а затем применил Исцеляющее заклинание «Как было», начисто сводя все раны.
И лишь после этого Ричард поднял голову и по-настоящему взглянул в зеркало.
Отражение выглядело донельзя жалко: длинные чёрные волосы растрёпанными прядями спадали на плечи, несколько влажных от пота локонов прилипли к вискам и щекам, губы были сжаты в тонкую ровную линию. Рубашка распахнута, смятый воротник сбился в комок; на коже под ключицами виднелись бледные красные следы от впившихся ногтей, а выше — багровые уродливые полосы удушения и тот самый сосуд, поблескивающий холодным светом.
В первый миг Ричард отвёл взгляд от человека в зеркале — ему попросту не верилось, что этот безумец и есть он сам. Прежде с ним никогда не случалось ничего подобного: самое большее — тошнота, дурнота да спазмы в животе, которые стоило лишь немного перетерпеть. Прошлой ночью он просто слишком разволновался — такой диагноз поставил себе Ричард.
Он явно успел подзабыть, что чувствовал вчера вечером. Пробуждаясь ото сна, люди обычно быстро теряют память о тех пробирающих до костей переживаниях и заодно выбрасывают из головы прозрения, которые родились вместе с ними. Ричард не стал исключением — напротив, его бегство от правды было куда отчаяннее, чем у других.
Минувшей ночью он на мгновение осознал, что совершил ошибку: этот верный ответ явился ему в хаосе и тьме, порождённый страхом и чисто человеческим инстинктом. Но теперь взошло солнце, рассудок вернулся на место, ужас рассеялся — и ему снова приходилось уговаривать самого себя.
Заставить человека признать, что вся его жизнь была ошибкой, — это пытка, бьющая в самое сердце. А для того, кто считает себя существом разумным и трезвомыслящим, понять, что прожитые годы обернулись нелепой шуткой, и вовсе невыносимо. Не имей человек крепкого, здорового сердца, способного выдержать такую правду, он попросту сошёл бы с ума. Ричард не мог позволить себе рехнуться, а потому ему оставалось лишь одно: обманывать себя снова и снова.
Похоже, придётся задуматься о том, чтобы вновь принимать зелье живого ада, пусть даже его передозировка сулит непредсказуемые последствия. Бросив последний взгляд на своё отражение, Ричард принял твёрдое решение.
Следом он без промедления распахнул платяной шкаф: нужно было привести себя в порядок, иначе любой, кто увидит его в таком виде, примет за сумасшедшего, а отправляться на принудительное лечение в Святой Мунго ему совсем не хотелось. Шкаф оказался почти пуст — всего несколько вещей, да и те приготовили домовые эльфы Хогвартса. Впрочем, сейчас было не до жалоб; наряжаться напоказ ему ни к чему, так что…
Ричард достал рубашку, надел её и застегнул пуговицы. Следом пошёл тёмно-серый жилет — прекрасно скроенный, узкий в талии. Поверх легла чёрная мантия из более плотной, чем рубашка и жилет, ткани, ниспадавшей мягкими тяжёлыми складками. Переодевшись, он тщательно расчесал волосы, умылся и в самом конце водрузил на переносицу очки в серебряной оправе.
Покончив с этим, Ричард вновь встал перед зеркалом.
Человек по ту сторону стекла преобразился. Чёрные волосы ниспадали за плечи, несколько выбившихся прядей касались тонкой серебряной оправы; губы, ещё минуту назад сжатые в прямую нить, теперь мягко изгибались в лёгкой, непринуждённой полуулыбке. Стоило надеть привычную маску, и лицо само собой приняло нужное выражение.
Это пугало — насколько глубоко подобное притворство въелось в его инстинкты: даже когда в теле едва теплилась сила, чтобы двигаться, оно всё равно тратило драгоценные остатки энергии на бессмысленный контроль мимики.
Но, по крайней мере, это было лучше прежнего вида, за который его бы точно приняли за умалишённого. Ричард отвернулся от зеркала.
Он подошёл к кровати, взял с тумбочки тёмно-зелёную шёлковую ленту и подвязал ею волосы; в утреннем свете лента мягко переливалась, прекрасно оттеняя цвет его мантии. Приведя себя в полный порядок, Ричард наконец открыл дверь гостиной, вышел из комнаты и направился в Большой зал. Ему нужно было поесть — пусть желудок и сводило судорогой до тошноты, но ведь должно же в нём быть хоть что-то, чем выворачивать? К тому же Дамблдор вот-вот должен был объявить о его новом положении в Хогвартсе.
Воздух в коридорах Хогвартса оказался прохладнее, чем в гостиной; пахло старым камнем и деревом, с лёгким оттенком древности. Ричард невольно передёрнул плечами, но, помня о времени, не стал возвращаться за тёплой одеждой, а лишь прибавил шагу и быстро пошёл дальше. Вскоре в конце коридора показались двери Большого зала: по мере приближения отчётливее становились ароматы еды, звон ножей и вилок и смех учеников. Замерев на пороге на одно короткое мгновение, Ричард переступил порог и вошёл внутрь.
В Большом зале четыре длинных стола факультетов тянулись от самых дверей до преподавательского помоста, но заполнены они были далеко не полностью — едва на треть. Зато сами столы, как и предвещал запах, ломились от еды: в воздухе густо плыли ароматы свежего хлеба, джема, бекона и яичницы — такие насыщенные и аппетитные, что у Ричарда даже слегка закружилась голова.
Его взгляд лишь на миг задержался на изобилии блюд, после чего он стремительно обвёл глазами сидящих в зале. Гриффиндор, Когтевран, Пуффендуй… Почти половина этих учеников казалась ему смутно знакомой — он даже мог бы назвать имена их отцов, ведь добрая половина всех волшебников Британии трудилась в Министерстве магии.
Но когда Ричард, окинув взором три факультета, перевёл взгляд на стол Слизерина, глаза его замерли и не поспешили отвернуться. Он встретился со светло-серыми глазами. И пусть в ту же секунду их обладатель поспешно отвёл взгляд, по длинным платиновым волосам Ричард всё равно безошибочно его узнал. То был Люциус Малфой.
Юноша заметно вытянулся по сравнению с тем, каким сохранился в памяти; его платиновые волосы были причёсаны волосок к волоску, а галстук повязан безупречно ровно. Совсем ещё юный, а держался и одевался словно зрелый муж. В этом Люциус мало походил на своего отца: Абраксас вообще не любил галстуки-бабочки, затягивая их со всей тщательностью лишь на официальных приёмах, а в остальное время носил кое-как, небрежно распущенными, наедине же с близкими и вовсе снимал.
Тот всегда кипел жизнью — до недавних пор. Теперь же Абраксас лежал на больничной койке, и само его выживание висело на волоске — откуда тут взяться прежней живости?
Глядя на Люциуса, Ричард даже не нуждался в долгих размышлениях — одной памяти о прошлом с Абраксасом хватало, чтобы сделать безошибочный вывод: мальчишке не доставало уверенности, по крайней мере той, что была присуща его отцу. Тяжёлая болезнь Абраксаса всё-таки наложила на сына свой отпечаток.
Поразмыслив, Ричард не стал задерживаться и быстрым шагом направился к преподавательскому столу. Дамблдор уже восседал там — старик как раз опускал в чашку очередной кусочек рафинада. Сколько именно он туда уже набросал, Ричард не знал, но, учитывая болезненную страсть директора к сладкому… оставалось только пожелать ему удачи.
(Конец главы)
http://bllate.org/book/41358/5318961
Готово:
