— А он вернется? — спросил Янь Дун, позволяя теребить себя и невнятно выговаривая слова. — Пусть мы никогда не виделись, но я помню, что матушка и Наложница Мин были закадычными подругами. Если Четвертый принц жив, матушка тоже наверняка бы обрадовалась.
— Не знаю, — ответил Янь Сун, — но наверняка найдется немало тех, кто не желает его возвращения в Столицу.
Весть разнеслась по Столице с такой стремительностью по той причине, что Второй принц упустил Сун Фэнмяня, и его план по-настоящему сгубить Четвертого принца провалился. Вот он и решил нарочно замутить воду, чтобы никому не жилось спокойно.
— Верно, в борьбе за Драконий трон: чем больше людей, тем меньше шансов на победу… Ой, стоило мне только заикнуться! — Янь Дун то пугался, то удивлялся. — Разве тогда старшему братцу не придется тяжело?
Принцы выказывали величайшую учтивость к Янь Суну, который состоял в личном подчинении у Сына Неба, и выказывали сожаление вкупе с облегчением от того, что он не примыкал ни к одной из фракций. Однако госпожа Янь и Наложница Мин некогда были закадычными подругами, и людям неравнодушным было трудно не тревожиться: не склонится ли чаша весов Поместья герцога Янь, если Четвертый принц вернется в Столицу? Что еще важнее, Янь Сун стоял во главе Судебной палаты, и положение его было столь щекотливым, что он боялся, как бы тот, кто сидит наверху, не заподозрил его в предвзятости.
Янь Сун вовсе не выглядел испуганным. Заметив, как сморщилось зареванное личико, он мягко заметил:
— Раз ты знаешь, что я хожу по краю пропасти, не должен ли вести себя послушнее и разделить со мной мои тревоги?
Янь Дун понял: от него требовалось открыть душу и не заставлять людей переживать за него.
Глядя на уставший вид Янь Суна, с дороги запылившегося в пути, Янь Дун поджал губы и виновато пробормотал:
— Братец, прости меня…
— В этот раз ты не сделал ничего дурного, так что это извинение ни к чему.
Янь Сун согнул палец и приподнял подбородок Янь Дуна, смахнув оттуда слезинку. Он смотрел на него тихо и ласково, и больше не нужно было произносить ни слова — Янь Дун впервые в жизни почувствовал себя в полной безопасности. Ему больше не нужно было бояться, что его слова вызовут у кого-то излишнее беспокойство или что его сочтут свихнувшимся на почве нечистой силы. Нужно было просто выговориться.
Стоило отворить задвижку сердца и разомкнуть зубы, как Янь Дун во всех подробностях поведал о своем кошмарном сне. Мрачная тень по-прежнему висела у него на душе, и, закончив рассказ, он невольно вздрогнул.
Рука, наполовину обнимавшая его за плечи, слегка сжалась, беззвучно успокаивая. Янь Дун невольно вцепился в рукав Янь Суна и кончиками пальцев ощутил сырость и холод — видимо, рукава пропитались влагой, пока тот летел сквозь метель.
— Цинцин, — позвал Янь Дун. — Сходи во Внутренний двор Сюньфэн за чистой одеждой.
— Пусть сходит Чуньчунь, — сказал Янь Сун вышедшему Чан Цинцину. — На кухне пора зажигать огни, вели им приготовить две пиалы супа с клецками из сливы, а после отдыхайте.
— Слушаюсь.
Чан Цинцин вышел из комнаты и на галерее сказал мужчине, который был так похож на него самого:
— Братец, ступай скорее принеси смену чистой одежды.
Чан Чуньчунь кивнул и удалился, а Чан Цинцин направился на маленькую кухню.
— Сестрица мне тоже приготовила суп с клецками из сливы, — тихо произнес Янь Дун.
Янь Сун молча закрыл глаза, давая понять, что ничего не расслышал.
Он позволил Янь Дуну найти для теребления другое, более чистое место.
— Обычный кошмар не должен заставлять тебя так сильно скрывать всё от близких. Что еще ты утаил?
Янь Сун был донельзя проницателен. Янь Дун шмыгнул носом и уставился на желтый нефритовый браслет на левом запястье собеседника — тот самый, что он подарил Янь Суну перед его отъездом из дома. Он зацепил браслет одним пальцем и пробормотал:
— Я раздобыл еще одну шкатулку с красивыми бусинами, завтра же сделаю тебе новую нить.
Янь Дун с малых лет любил мастерить для Янь Суна украшения и, звонко гремя ими, вешал на него. Янь Сун позволял наряжать себя во что угодно и никогда не отказывался.
— Хорошо, — ответил Янь Сун. — Продолжай.
— В тот самый миг, когда я проснулся от кошмара, в моей голове неожиданно, но совершенно естественно возникло знание... Знаешь ли ты, на самом деле мы — персонажи книги?
Сказав это, Янь Дун украдкой бросил косой взгляд на Янь Суна. Тот на мгновение замер, но, к счастью, на его лице не появилось и тени выражения вроде «ты что, вздумал надо мной подшутить?» или «завтра же отведу тебя к экзорцисту».
Янь Дун с облегчением выдохнул, и речь его стала быстрее.
— Книга называется Назойливая страсть: маленький лис наследного княжича. Только не морщись, мне кажется, это название очень прямолинейно отражает суть. Но ведь это история о мужской любви! Я и понятия не имел, у какого из наследных княжичах на уме подобные забавы!
В Великом Юн наследниками, унаследовавшими титулы в пределах семьи, по традиции именовали наследными княжичами. Это был лишь почетный титул, не имеющий никакого отношения к рангам чиновников. Янь Дун принялся загибать пальцы: помимо старшего братца, оставались лишь кузен Цуй из поместья Князя Цкуй, второй молодой господин из Поместья маркиза Чжэньюаня, молодой хоу Ли из Поместья маркиза Аньсинь и Хэ Шэнь из особняка графа Чаннин.
Среди этих четверых были те, с кем он был близок, с кем они вместе играли, и те, кто друг друга терпеть не мог, но все они так или иначе были знакомы больше десятка лет. С чего вдруг он не разглядел ни в ком из них задатков тяги к мужчинам!
Пальцы Янь Дуна соскользнули, и он принялся вертеть синеватое нефритовое кольцо на пальце Янь Суна.
— Братец, ты не знаешь, кто это?
Янь Сун выпрямил ладонь.
— Я ведь не подвязываю чужие штаны, откуда мне знать?
— Разве ваша Судебная палата не способна выведать даже тайные дела чиновников, предававшихся утехам с женами и наложницами в собственных спальнях?
Впрочем, как бы то ни было, Янь Дун сейчас вовсе не стремился выпытать, кто же этот деспотичный наследный княжич из истории про назойливую страсть.
— Ладно, на самом деле неважно, кто там любит мужчин. Важно то, что я — персонаж, который погибает в самой первой главе! Кошмар — это вовсе не кошмар, а предзнаменование, это моя судьба.
У Янь Дуна защемило в носу. Подумать только: он всегда считал себя рожденным под счастливой звездой. Мало того что он появился на свет в знатном и уважаемом семействе, так еще и в клане Янь царили мир и покой, и никогда не было мерзких распрей. Родные лелеяли его, друзья были верны и преданы, жизнь текла гладко и безмятежно — разве могло быть иначе? У брата и сестры были четкие цели в жизни, их ждали блестящие перспективы, и сам он чувствовал себя куда свободнее. Он и не думал прославлять фамильное имя — ему хотелось лишь всю жизнь вкусно есть и носить шелка, а в конце, облачившись в красивые погребальные одежды, с комфортом почисть в прекрасном гробу.
Кто бы мог подумать, что его счастливая жизнь оборвется аккурат перед восемнадцатилетием, да еще и столь досадным и жалким образом!
Его глаза, едва успевшие отдохнуть, снова заволокло слезами.
Янь Дун произнес:
— Я знал, что если буду молчать, это заставит людей переживать, но я до ужаса боялся, что они не смогут с этим смириться. Мне так хотелось верить, что это всего лишь дурной сон, но мне еще не доводилось видеть настолько реалистичных кошмаров. За эти дни я во всем убедился: все детали из сна — и сплетенные обезьянкой разноцветные кисточки с медными монетками, и веер с новым веером из снежного бамбука у Рыбки, и занавеси из плотной алой ткани в Деревне Чэн — всё это сущая правда.
Он сжал нефритовое кольцо так сильно, что подушечки пальцев заныли.
— Я тешил себя надеждой прикинуться черепахой, спрятавшей голову в панцирь, и думал, что если после прекращения снегопада не поеду в Деревню Чэн, то не умру. Но раз уж я персонаж книги, где все сказанное начертано белым по черному и предопределено письменами, боюсь, от судьбы не уйдешь.
Вот что грызло Янь Дуна все эти дни, не давая ему покоя.
Чан Чуньчунь с лукошком подошел к дверям. Обладая орлиным взором и отменным слухом, он прекрасно расслышал жалобное, сбивчивое бормотание младшего господина.
Но что означали эти слова?
Охваченный смутным сомнениями, Чан Чуньчунь поднял глаза и встретился взглядом с Янь Суном. Он слишком хорошо знал волю господина, а потому не стал сразу вносить одежду внутрь.
— Я не то чтобы очень боюсь смерти, но мне безумно обидно и жаль расставаться со всем… Ладно, обидно мне или нет, жаль или нет, а умирать все равно придется, так что мне остается лишь стиснуть зубы и смириться. Только что я собирался оставить предсмертную записку, но раз братец уже вернулся, я выскажу всё тебе на словах. Янь Дун плакал навзрыд, всхлипывая: — Первое: даже умирая, я хочу умереть в объятиях братца — так мне будет спокойнее и теплее всего. Второе: байки о блуждающих душах по большей части вымысел, после смерти человек превращается лишь в горстку белого праха, а потому ты должен засунуть мой прах в тот вышитый парными утками мешочек, что я тебе подарил. Когда будете скучать по мне — доставайте его, а если он порвется, попросите матушку починить. И обязательно окуривайте его благовонием из каменных листьев. Третье…
Янь Дун захлебнулся слезами, его забила крупная дрожь, и он с трудом выдавил:
— Раз уж мне не суждено долго быть рядом с братцем при жизни, я лишь надеюсь, что даже спустя сто лет ты будешь сжимать этот мешочек в руке и мы упокоимся в одном гробу, оставшись хорошими братьями на веки вечные. Да, и еще: не забудьте сжечь мне побольше бумажных денег и слитков золота! Даже умерев, я стану богатым призраком, да к тому же мне понадобятся взятки для посланников преисподней, чтобы я мог дождаться вас через сотню лет и вместе с вами отправиться на перерождение. Братец…
Он больше не мог говорить, обнял Янь Суна и зарыдал в голос, смертельно боясь испачкать того своими слезами, но будучи не в силах совладать с собой.
Янь Сун поглаживал Янь Дуна по спине, помогая ему восстановить дыхание, а на его воротник капали тяжелые капли, словно во время ливня. Опустив взгляд на прижавшегося к нему юношу, он произнес:
— Я еще не умер.
Слова эти прозвучали просто, но вместе с тем торжественно; торжественно, но в то же время просто — смысл их ускользал, они казались полнейшей бессмыслицей. Янь Дун поднял голову на Янь Суна и озадаченно всхлипнул.
Братец, конечно же, не умер, братец будет жить вечно, жить вечно, жить вечно!
Янь Дун сейчас не мог произнести ни звука, поэтому лишь отчаянно повторял это про себя снова и снова. Его воспаленные, садливые глаза в упор смотрели на Янь Суна: не смей говорить дурных слов!
— То, что ты увидел этот кошмар — вовсе не способ небес запугать тебя, они проявляют милосердие и дают нам шанс.
Янь Сун смотрел на Янь Дуна спокойным, ласковым взглядом, в котором читалось и успокоение, и твердая уверенность:
— Я сделаю всё возможное, чтобы вычислить того, кто замышляет недоброе, и отведу от тебя этот кошмар.
Янь Дун тяжело дыша, перевел дух и жалобно протянул:
— Но ведь мне на роду написано умереть в расцвете сил. Если не сорвусь со скалы сегодня, так, глядишь, завтра захлебнусь водой… Ой, погоди-ка, неужели я свалюсь в нужник и насмерть расшибусь?! Только не это…
— Я еще не умер, — снова повторил Янь Сун.
Янь Дун не понимал значения этих слов.
— Если бы всё было предрешено небесами и не подлежало изменению, у меня не было бы возможности услышать всё это от тебя, и я бы просто в какой-то день и в каком-то месте внезапно узнал о твоей смерти.
Янь Сун внезапно замолчал. Янь Дун тихо произнес «мда», но ему тут же закрыли глаза ладонью.
Ничего не видя, он стал острее слышать. Прижавшись к груди старшего брата, Янь Дун оглох от гулкого ударов его бешено колотящегося сердца. То ли страх перед пережитым, то ли гнев, то ли еще какие-то чувства — он не мог их различить, но раз Янь Сун не велел ему смотреть, он послушно закрыл глаза и не пытался подглядывать.
Вскоре рука отнялась. Янь Дун увидел Янь Суна: выражение лица того было обычным, но глаза покраснели.
Неужели братец тоже умеет плакать?
Янь Дун никогда прежде не видел этого, но сейчас позабыл об изумлении и любопытстве. Не смея больше задерживать на нем взгляд, он торопливо опустил глаза, словно и не замечал этой тайны.
— А потому, — спустя мгновение молчания проговорил Янь Сун, — просто доверься мне во всем. От тебя требуется лишь хорошо есть и как следует отдыхать.
Губы Янь Дуна зашевелились — казалось, он был готов поддаться убеждению, но у него еще оставались малейшие сомнения. Янь Сун поднял руку, разгладил складку между его бровей и мягко произнес:
— Танькул, будь послушным.
Танькул — так звали Янь Дуна в детстве. Когда он был маленьким, то рос невероятно белолицым и миловидным, а улыбаясь, источал такую сладость, что становился похож на любимые матушкины рисовые шарики с кунжутной начинкой. Когда он подрос, это детское прозвище стали использовать всё реже, и теперь, услышав его вот так внезапно, Янь Дун на мгновение остолбенел. Спустя секунду до него дошло, что братец просто баюкает его, и все сомнения разом испарились. Он тяжело кивнул.
— Чуньчунь, горячей воды, — велел Янь Сун, усадив Янь Дуна поудобнее, а сам поднялся и достал из шкафа в дальней комнате длинный халат.
Янь Дун сбросил тяжелую шубу, заменявшую ему плечо, и широко раскинул руки, точно так же, как в детстве, когда дожидался, пока Янь Сун поможет ему одеться.
Янь Сун вернулся и принялся одевать его. Его похожие на нефритовые изваяния руки радовали глаз, но, увы, стоило им вырасти, как на эти руки можно было лишь смотреть издалека, но никак не играть с ними.
http://bllate.org/book/41338/5268263
Готово: