Се Бинъюань, выслушав его, спросил Чао Цзяньсюэ:
— Какие цветы ты собрался сажать? Разве там изначально не было сплошных летних лотосов?
Чао Цзяньсюэ прикусил губу и усмехнулся: он и представить не мог, что столько людей действительно отправятся копать.
Один за другим они втайне презирали его, но из-за одной его шутки и лжи бросились в воду копать грязь — до чего же комичная картина.
Стоило ему вообразить эту сцену, как смех стало невозможно сдержать. В конце концов он поперхнулся вином, закашлялся так, что скулы залились краской, и уже не мог вымолвить ни слова.
Се Бинъюань поспешил поддержать его:
— Чего это ты вдруг рассмеялся...
— Над тем, кто смеется над другими, смеются в ответ.
Эту фразу, похожую на скороговорку, Се Бинъюань не понял.
Чья-то рука протянулась сзади, поверх руки Се Бинъюаня, и крепко легла на плечо Чао Цзяньсюэ.
Эта рука годами сжимала меч: тыльная сторона была изящной, с красивыми жилами, длинные пальцы — тонкими, но с отчетливыми суставами; хрупкие на вид, они не казались слабыми, а напротив, источали не преуменьшаемую силу.
Се Бинъюань отупело повернул голову: сначала он увидел лицо прибывшего, а затем — висевший у того на поясе духовный меч. На темляке меча покачивался белоснежный Нефритовый лотос, и Се Бинъюань судорожно втянул воздух:
— Досточтимый Небожитель!
Юй Вэй поприветствовал остолбеневшего его, а затем его спокойный взгляд скользнул по неглубокой чаше с вином в руке Чао Цзяньсюэ и по румянцу, расцветшему на том лице:
— Старший братец, вино вредит постижению Пути.
Чао Цзяньсюэ не ожидал, что тот явится сюда. Потеряв лицо, он выровнял дыхание и презрительно скривил губы:
— Тего тебе до меня? Это вино вовсе не пьянит.
Он не знал, что «Роса ветров и цветов» на вкус казалась безалкогольной, но на самом деле была духовным вином с долгим послевкусием, способным затуманить разум на добрые полдня.
Юй Вэй вовсе не собирался спорить с ним о том, пьянит вино или нет. Он лишь произнес:
— Учитель вернулся. Поэтому я ищу тебя.
Пришлось даже подчеркнуть причинно-следственную связь, ведь вряд ли нашлась бы другая причина. Чао Цзяньсюэ кивнул:
— Тогда я пойду с тобой.
Се Бинъюань всё еще пребывал в оцепенении:
— Эй, братец...
Чао Цзяньсюэ тут же закинул руку ему на шею и, широко улыбаясь, представил спутника:
— Это Юй Вэй, мой младший соученик.
Затем обратился к Юй Вэю:
— А это семнадцатый младший соученик с Горы Мяосюань из обители Юаньцзюня Шэнь Ду, мой новый добрый друг.
Он вел себя с Се Бинъюанем крайне приязненно, их лица почти соприкасались — вылитый вид людей, которые встретились слишком поздно.
Уши Се Бинъюаня покраснели от напряжения: судя по всему, он еще не оправился от шока при виде Юй Вэя.
Юй Вэй отвел взгляд от места, где они тесно соприкасались, перевел его на Се Бинъюаня и слегка кивнул:
— Старший соученик доставил вам хлопот.
Се Бинъюань торопливо выпрямился и замотал головой — Чао Цзяньсюэ теперь не смог бы и сдвинуть его с места:
— Никаких хлопот, вовсе нет! Только познакомились!
Юй Вэй едва заметно улыбнулся и снова посмотрел на Чао Цзяньсюэ:
— Старший соученик.
Тон оставался мягким, но Чао Цзяньсюэ уловил в нем скрытое подгоняние.
Чао Цзяньсюэ ничего не оставалось, как отпустить его:
— Я еще зайду к тебе позже.
Глядя на удаляющиеся спины двоих, Се Бинъюань хлопнул себя по лбу: к счастью, он не сказал о Чао Цзяньсюэ ничего дурного.
Чао Цзяньсюэ редко появлялся на людях, и ходившие о нем слухи совершенно не вязались с этим лицом. К тому же он опьянел, ночь выдалась темной, а тусклый свет фонарей отбрасывал зыбкие тени, отчего в голове и вовсе всё поплыло.
Но судя по тому, как они только что держались, их отношения вовсе не были столь враждебными, как утверждали слухи.
Да и Чао Цзяньсюэ вовсе не был дураком!
-
Чао Цзяньсюэ купил еще одну засахаренную боярышницу на палочке и покосился на Юй Вэй:
— Раз уж пришли, почему бы не погулять как следует?
Юй Вэй покачал головой:
— Возвращаться и предстать перед Учителем — вот что главное.
— Эх, зануда. Учитель вернулся, неужто у него вырастут крылья и он улетит? А здесь такая редкая возможность... Ой!
Она с хрустом укусила ягоду боярышника, как вдруг почувствовала резкую боль в заднем зубе. Чао Цзяньсюэ сморщил брови, умолк и остановился.
Юй Вэй машинально протянул руку, желая коснуться его, но тут же сжал пальцы в кулак и сдержанно прижал их к бедру.
Он произнес с совершенно серьезным видом:
— Старший соученик, нельзя терять бдительность в отношении чужаков. Впредь не веди себя столь панибратски с незнакомцами.
Чао Цзяньсюэ прикрыл ладонью половину лица:
— То ученик досточтимого Шэнь Ду, если считать через колено — разве он мне не младший соученик? Лицо миловидное, беседовать с ним приятно, так что не так в моем дружелюбии?
Юй Вэй ничего не ответил, лишь тихонько фыркнул.
— Я сболтнув лишнего.
Он опустил ресницы, поправляя обшлага, затянул тесьму на рукавах еще туже, а уголки его губ чуть опустились.
Чао Цзяньсюэ исподлобья глянул на него и, проявив великодушие, протянул свою засахаренную боярышницу:
— На. Эти ягоды я не трогал.
Юй Вэй безмолвно поднял взгляд на него:
— Я не ем.
Ого, даже дежурной вежливой фразы не выдавил?
Чао Цзяньсюэ без лишних слов сунул палочку ему в руку:
— Зуб болит, я больше не ем, не хочешь — выбрось за меня!
Он шагал широким шагом, хотя со стороны это больше походило на неуверенную из-за хмеля поступь.
Юй Вэй уставился на засахаренную боярышницу в своей руке. Бамбуковая палочка круталась: верхняя ягода была уже съедена, сахарная глазурь — чистая и прозрачная, отражая яркие огни фонарей, сквозь нее просвечивала алая кожица боярышника с мелкими крапинками.
Он медленно поднес палочку ближе, глядя на спину удаляющегося человека, бесшумно высунул язык и лизнул сахар.
Прикоснулся и тут же отпрянул — этого никто не заметил.
Глава 11. Праздник фонарей (Часть 3)
Чао Цзяньсюэ слегка приподнялся на носках и выудил висевший в воздухе бумажный фонарик. На его стенках были изображены две утки, которые по мере вращения фонаря начинали живо плыть по кругу.
Он сказал Юй Вэю:
— Глянь-ка на этих уток, знатно откормленные.
Юй Вэй поджал губы и промолчал. Спустя мгновение он произнес:
— Белые брови, изумрудные перья. Старший соученик, это мандаринки.
Чао Цзяньсюэ снова крутанул фонарик и весело бросил:
— Мандаринки — те же утки.
Это он-то рвался посмотреть на праздник фонарей в ночь Циси, но на деле лишь решил составить компанию — любовные страсти никогда не привлекали Чао Цзяньсюэ.
Однако он никак не ожидал...
С напускной издевкой он протянул:
— Младший соученик Юй Вэй, а я-то думал, тебе нет дела до всяких там мандаринок... кхе-кхе...
Он понизил голос, передразнивая тон Юй Вэя:
— «Я, разумеется, не стану растрачивать душевные силы на пустяки».
Такое паясничанье выглядело донельзя наглым.
Юй Вэй смотрел на его профиль, купающийся в отсветах свечей. Уголки глаз того сами собой сузились от веселья, длинные ресницы непрерывно дрожали, румянец от хмеля всё не сходил, сияя подобно утренней заре, а в черноте зрачков блестела влага.
Его дыхание на миг перехватило, и Юй Вэй впервые в жизни подумал, что зрение, закаленное духовной силой, — это такая избыточная вещь.
Закончив смеяться, Чао Цзяньсюэ увидел, что тот по-прежнему застыл ледяным изваянием с абсолютно бесстрастным лицом. Выглядело это так, будто в неловком положении оказался он сам, и Чао Цзяньсюэ недовольно фыркнул:
— Ну и скучный же ты.
Спустя долгое время Юй Вэй тихо произнес:
— Куда мне до вас.
Что за дела?
Фраза вроде бы была вежливой, но в ушах Чао Цзяньсюэ звучала как-то странно. На том лице не наблюдалось и следа смирения, сколько ни думай — сплошное ехидство.
Пройдя еще немного, Юй Вэй всё с тем же святым выражением лица непорочного лотоса из грязи продолжал идти рядом. Чао Цзяньсюэ так и подмывало броситься на него, начать мять, тискать и как следует потискать.
Но этот взгляд, излучавший неприступность, заставлял его с досадой гасить в себе буйные порывы. Рука от фонаря уже устала, и он сунул его Юй Вэю.
Засахаренная боярышница ожидаемо была выброшена — у Юй Вэя обе руки пустовали, но брать фонарик он не спешил.
Он обратился к Чао Цзяньсюэ:
— Знает ли старший соученик, что нести один фонарь на двоих на празднике Циси — это то, что делают лишь люди с самыми близкими отношениями?
Чао Цзяньсюэ вздернул бровь:
— И что это за новое правило? Я просто хотел, чтобы ты подержал его немного, а я заберу домой на память. Чего ты ломаешься? К тому же мы с тобой кровные соученики, разве у нас плохие отношения?
Конечно, плохие, — мысленно поставил сам себе палец вниз Чао Цзяньсюэ.
Тошно было и от того, как он пакостил Юй Вэю, и от самого себя.
То «самые близкие отношения», о которых хотел сказать Юй Вэй, подразумевали вовсе не это, но те два слова почему-то застряли в горле, а он думал, что Чао Цзяньсюэ и сам должен понимать.
Юй Вэй с кротким видом протянул руку, но Чао Цзяньсюэ тут же передумал:
— Ладно, давай лучше сам понесу, не стану тебя утруждать.
Из-за всей этой нелепой чуши про «самые близкие отношения» он передумал.
Прижимая к себе фонарь, он ускорил шаги и первым в одиночку поднялся на длинный мост.
Юй Вэй глубоко вздохнул, чувствуя себя так, будто сердце поскребла кошка — теперь требовалось прочитать заклинание очищения сердца, чтобы унять этот зуд.
Чао Цзяньсюэ походил на кота, который то и дело являлся подразнить его, но стоило его душе затрепетать, как тот убирал когти, а уходя, норовил провести хвостом по ладони.
Хотя изначально этот человек не имел для него никакого значения, из-за беспочвенных домыслов он сам загнал себя в столь щекотливое положение.
Над длинным мостом потоки света сливались в море. Чао Цзяньсюэ, высоко подняв фонарь, оглянулся назад, излучая дерзость до мозга костей:
— Младший соученик, чего это ты плетешься позади?
Юй Вэй с лицом святого бессмертного, на котором невозможно прочесть никаких эмоций, шагнул вперед.
Когда они добрались до Платформы Любования Луной, луна уже поднялась в зенит, и кто-то в одиночестве сидел на платформе, играя на цине.
Чао Цзяньсюэ оцепенел от открывшейся картины: серп луны, похожий на крючья, занимал большую часть небосвода, рядом шумело море соснового ветра, а рукава играющего и звуки циня развевались под ветром, создавая возвышенное зрелище.
Он невольно замедлил шаги, и накопившаяся за дорогу усталость растаяла под струящимися звуками циня, сменившись щемящим чувством скорби.
Му Юань сидел рядом с тем человеком, любуясь луной. Услышав шаги, он повернул голову:
— Вы пришли.
Чао Цзяньсюэ бросился вперед, но по мере приближения в нем зашевелился тот самый страх перед возвращением в родные края.
— Отец.
Юй Вэй шел следом и, разглядев играющего на цине, понял, что это и есть Истинный Владыка Цишань. Услышав столь робкий голос, он сильно удивился.
Цишань умолк, прервав мелодию, и с улыбкой обратился к Чао Цзяньсюэ:
— Я слышал, твоя болезнь неполной души полностью излечилась, и пришел взглянуть на тебя лично.
Выражение лица Юй Вэя не изменилось, но в душелых шевельнулось удивление: оказывается, было и такое.
Неудивительно, что Чао Цзяньсюэ так сильно изменился.
Чао Цзяньсюэ понял, что старейшина Линь уже доложил об этом Учителю, облизнул губы и произнес:
— По воле случая обернулось благом, ха-ха.
— Подойди ближе. — Цишань поманил его рукой, кончики его пальцев излучали духовный свет, и он коснулся ими межбровья юноши.
В тот же миг острая боль стремительной молнией пронеслась по духовной обители Чао Цзяньсюэ, но он лишь крепко сдвинул брови и послушно замер, а затем боль утихла.
Цишань отнял руку и кивнул:
— Хорошее дело. С этого момента можешь жить спокойно.
Му Юань улыбнулся другу:
— Я-то думал, что Цзяньсюэ уже никогда в этой жизни не сможет продвинуться на Пути Бессмертия, но нынче всё иначе. Раз ты его отец, разве не должен проявить побольше заботы?
— У каждого мастерства своя специализация, мне его нечему учить. Цзяньсюэ уже взял тебя в наставники, тебе и обучать его!
http://bllate.org/book/40863/5197716
Готово: