На следующее утро Цзян Линь очнулся от ноющей боли, к которой примешивалось противное головокружение. За ночь раны на ладонях и ступнях ничуть не затянулись — напротив, вздулись еще сильнее, налившись по краям тревожной багровостью, и от малейшего прикосновения отзывались острой, точно от укола иглы, болью. Все тело ломило от тяжелой, тягучей слабости, а голова гудела.
Тихо постанывая, он с трудом разлепил веки. Лин Е уже бодрствовал: замерев в полосе утреннего света, сочившейся сквозь расселину у входа, он сосредоточенно осматривал свой арбалет. Лицо его оставалось непроницаемым, но под глазами залегли легкие тени.
— Лин-гэ… — позвал Цзян Линь и сам испугался того, насколько сиплым и сорванным оказался собственный голос. — Кажется, со мной… что-то не так.
Лин Е повернул голову, в пару широких шагов приблизился, опустился на корточки и прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу Цзян Линя.
— Лихорадка, — нахмурился он, убрав руку. — В раны попала инфекция.
Вчера помощь оказывали в спешке и антисанитарии, да и сам Цзян Линь вел себя беспечно — воспаление было практически неизбежно.
— А? И что теперь делать? — запаниковал Цзян Линь: он отчетливо помнил предупреждение из справок системы — в здешних краях подобное заражение равнялось смертному приговору.
Ничего не ответив, Лин Е поднялся и принялся перебирать металлические ящики. Спустя минуту он извлек наглухо запечатанную железную коробку и открыл ее: внутри лежало несколько грубых стеклянных ампул, залитых воском, с мутной жидкостью внутри.
— Антибиотик. Действует нестабильно, побочные эффекты тяжелые, — пояснил Лин Е, аккуратно поддевая лезвием кинжала восковую печать на одной из трубок, и протянул ее Цзян Линю: — Пей.
Цзян Линь взял склянку и поднес к носу. В ноздри тут же ударило удушливое зловоние — гремучая смесь плесени, едкой химии и гнилостного растительного сока.
— Кхэ… — Едва сдержав рвотный позыв, он в ужасе отшатнулся: — Это еще что за дрянь?! Разве такое пьют? Да это же чистый яд!
— Не выпьешь — воспаление усилится, и ты умрешь, — сухо констатировал Лин Е. — Либо можешь попробовать выкарабкаться за счет собственного иммунитета.
Цзян Линь с тоской посмотрел на подозрительную жижу в руке, перевел взгляд на распухшую ладонь, а затем вспомнил вчерашнюю черную волну насекомых… Умирать казалось куда страшнее. Зажав нос и зажмурившись, он одним судорожным глотком влил снадобье в горло.
Едва жидкость обожгла гортань, показалось, будто внутрь хлынула горящая грязь — горькая, вяжущая, невыносимо едкая, отдающая ржавчиной и падалью. От дикой тошноты Цзян Линя скрутило сухим спазмом, из глаз брызнули слезы.
— Воды… воды… — сорвавшимся голосом взмолился он, беспомощно вытягивая руку.
Лин Е протянул ему флягу. Цзян Линь жадно сделал несколько больших глотков, с трудом усмиряя бунт в желудке, однако омерзительное послевкусие еще долго не желало выветриваться.
— Лин Е… это же форменное убийство… — слабо пролепетал он, обессиленно распластавшись по земле с ощущением, что в нем едва теплится жизнь. — Твое пойло ядовитее, чем любой грибной зверь…
Глядя на его мертвенно-бледное лицо и покрасневшие от слез глаза, Лин Е промолчал. Он убрал пустую ампулу и снова достал вчерашнюю темно-зеленую мазь.
— Раны. Нужно обработать заново.
— Не буду! — отвернувшись, заныл в нос Цзян Линь; измученный и обиженный, он окончательно дал волю барским капризам. — Твоя мазь тоже воняет до тошноты! И толку от нее ноль, только дерет адски!
Чистейшей воды срыв на ближнем и вопиющая наглость: в глубине души он решил, что раз уж Лин Е не бросил его вчера и нашел лекарство сегодня, значит, они уже «свои» — и можно немного покапризничать.
Рука Лин Е с банкой мази замерла на полпути. Воздух в пещере словно остекленел.
В полумраке Лин Е стоял против света, скрывавшего выражение его лица, но навалившееся ледяное давление ощущалось почти физически. Не проронив ни звука, он впился взглядом в Цзян Линя, медленно оглаживая глазами раскрасневшиеся от жара и капризов щеки, влажные ресницы и недовольно надутые губы.
От этого пристального взгляда по спине Цзян Линя побежали мурашки; вся его напускная спесь мигом сдулась, словно проткнутый шарик. Однако признать поражение гордость не позволяла, поэтому он лишь упрямо втянул голову в плечи и тихо пробормотал:
— …Мне вообще-то правда больно…
Лин Е по-прежнему хранил молчание.
Вдруг он наклонился — не сел на корточки, а опустился на одно колено, уперевшись ладонью в каменную стену прямо возле плеча Цзян Линя и нависнув над ним удушающей преградой. Вторую руку с зажатой баночкой снадобья он поднес к самому его лицу.
— Мазать или нет? — глухо, едва ли не из самой гортани, процедил Лин Е.
Ни единого бранного слова, но сама поза и ледяной тон недвусмысленно давали понять: попробуй вякни еще хоть слово.
Храбрость Цзян Линя испарилась в то же мгновение. Он ни на секунду не сомневался: сорвись с губ хоть еще одно «нет», и Лин Е либо заткнет его куда более доходчивым способом, либо… попросту бросит на произвол судьбы.
— Мазать, мазать! Я согласен! — мгновенно переменившись в лице, заискивающе заулыбался Цзян Линь и сам поспешно протянул израненную руку: — Лин-гэ, только полегче, ладно?.. Это я так, от жара дурью маюсь, несу всякую чушь…
Такой скорости смены масок позавидовали бы мастера сычуаньской оперы.
Лин Е буравил его взглядом пару секунд, после чего плавно выпрямился, снова опустился на корточки и взял его за запястье. Его движения трудно было назвать нежными, однако давящая аура заметно рассеялась. Молча и методично он очистил раны, втер мазь и наложил свежую повязку.
Все это время Цзян Линь сидел смирно, как перепелка, боясь даже пискнуть, и лишь изредка судорожно втягивал сквозь зубы воздух от едкой мази, но тут же прикусывал язык.
— Ложись и отдыхай. Не вертись, пропотей, — бросил Лин Е, закончив перевязывать ноги и убрав припасы.
Он вернулся ко входу в пещеру, сел и вновь принялся за проверку оружия, время от времени бросая косые взгляды на Цзян Линя.
Цзян Линь послушно лег обратно на непромокаемую подстилку — на сей раз Лин Е уступил ее целиком, — плотнее кутаясь в куртку. Лекарство, похоже, подействовало: накатила слабость, сдобренная пережитым страхом, и сознание быстро затянуло сонной мутью.
В полузабытьи ему почудилось, будто чья-то рука едва ощутимо коснулась его лба. Затем послышался тихий шорох, и поверх набросили что-то сухое и мягкое. Ткань была грубой, но надежно укрыла от пробиравшей до костей пещерной сырости. Он попытался разомкнуть веки, но те словно налились свинцом.
Сколько прошло времени, Цзян Линь не знал: разбудил его едва слышный хруст. Снаружи уже вовсю разгорелся день, заливая расселину ярким светом. Лин Е сидел неподалеку и, запивая водой, неторопливо жевал спрессованный галетный брикет. На его лице не читалось никакого удовольствия, словно еда была лишь механической процедурой для поддержания жизни.
В животе у Цзян Линя громко заурчало. При воспоминании о своей скудной пайке — о жестком пересоленном вяленом мясе и кислющем диком плоде — во рту стало горько, а под ложечкой противно засосало. Он уставился на печенье в руках Лин Е, шумно сглотнув набежавшую слюну.
Заметив этот голодный взгляд, Лин Е на мгновение замер, затем отломил примерно четверть брикета и протянул ему.
Цзян Линь схватил угощение и тут же затолкал в рот. Сухие крошки царапали пересохшее горло, но он жевал с неподдельным упоением. Проглотив все до крупинки, он сладко облизал пальцы и снова скосил глаза на остатки пайка в руках Лин Е.
(Конец главы)
http://bllate.org/book/40753/5183096
Готово:
