Ли Цунчжоу пристально смотрел на кусочек лакомства с османтусом. Спустя мгновение пальцы его резко сжались. Проступившая влага пропитала промасленную бумагу, и следы от надавливания стали похожи на пять темных провалов.
Память вновь унесла его на Северо-Запад, к ледяному ветру, холодной луне и ночным набегам западных жунов.
Жунская знать славилась изощренной жестокостью к пленникам: больше всего они любили заживо вырезать человеческие сердца. Им нравилось смотреть, как ком окровавленной плоти содрогается и бьется в ладони, пока не превратится в месиво от сжатия пальцев.
А потом — бросить останки в дикой степи вместе с прочей падалью: на съедение псам, под копыта коней, на терзание грифам.
Те же, кому посчастливилось выжить, попадали в рабство. Впрочем, рабы у жунов жили хуже скота: им надевали ошейники, отрубали кисти и стопы, заставляя по-собачьи ползать на брюхе и слизывать с земли чужие плевки и нечистоты.
Ли Цунчжоу глубоко вдохнул. В носу стоял стойкий, неистребимый запах крови.
«Что это значит?
Подсунул мне обрезки?»
Лицо его заледенело. Пальцы сжали сладость так, что та едва не превратилась в труху.
Дон-н, дон-н, дон-н…
Низкий, старинный гул колокола, созывавший монахов Храма Служения Отечеству к трапезе, вернул Ли Цунчжоу крупицу благоразумия. Посмотрев на мятый сверток, он презрительно ухмыльнулся и, брезгливо подцепив бумагу за уголок двумя пальцами, направился к стоящей неподалеку бадье с помоями.
Однако выбросить угощение он не успел. Из-за поворота горной тропы выскочил монах лет двадцати в просторном сером подряснике-хайцине. Завидев Ли Цунчжоу, он с ходу налетел на него и сгреб в охапку:
— Младший шиди! Ну-ка, понюхай скорей, не несет от меня ничем?
В нос тут же ударила ядреная смесь густого бараньего духа и перегара.
Ли Цунчжоу насупился и, брезгливо прикрыв нос рукой, поспешно отступил.
Перед ним стоял Минъи, его старший соподвижник. Тот происходил из богатого рода земель Цзянхуай, но с детства рос болезненным и чахлым. Лишь случайная встреча с Великим мастером Юанькуном, давшим ему духовные наставления, вернула юноше здоровье. В благодарность Минъи постригся в монахи и со временем стал старшим учеником мастера.
Минъи до тонкостей знал священные сутры и обладал редким талантом к фехтованию, однако натуру имел пустую, склонную к кутежам, а в вине и вовсе не знал меры. Его любимой поговоркой была знаменитая фраза святого праведника Ли Сююаня: «Вино и мясо пройдут сквозь чрево, а Будда останется в сердце». Так что монастырские устои он нарушал при каждом удобном случае.
Заметив, как скривился младший брат, Минъи хмыкнул, понимая, что от него разит на версту, но тут его взгляд упал на сверток в руках Ли Цунчжоу.
— Ого! Это же сладости с османтусом из Кондитерской семьи Тао!
И не успел Ли Цунчжоу опомниться, как сверток перекочевал к старшему.
— Старший брат, это…
— Да знаю я, знаю! — Минъи с ходу откусил огромный кусок. — Наверняка пожаловала княгиня Нин, кому еще в нашей обители по карману такая роскошь?
Проглотив коврижку в три приема, монах молитвенно сложил ладони и отвесил младшему поклон:
— Ладно, шиди, от моей одежды все равно шлейф идет, так что твое угощение спасет меня вместо ужина. Если в трапезной станут расспрашивать, скажи, будто я до сих пор переписываю сутры в Павильоне хранений.
Глядя, как старший монах скрывается в густых кронах на склоне горы, Ли Цунчжоу лишь покачал головой и скользнул взглядом по брошенной на землю промасленной бумаге.
Супруга маркиза Сянпин, госпожа Бо, слишком подозрительна — посланные им люди так и не смогли войти к ней в доверие. А его верный теневой страж Уин из прошлой жизни сейчас неизвестно где томится в неволе.
Времени катастрофически не хватало. Ему некогда отвлекаться на дурацкие выходки избалованного барчука.
***
Под переклички монастырских колоколов Гу Юньцю вовсю уплетал ноги, возвращаясь в свой двор.
Он мчался уставившись в землю и совсем не смотрел по сторонам, а потому заметил подол пышного платья цвета миндаля лишь тогда, когда затормозить было уже невозможно. Неуклюжее восьмилетнее тело подвело, и мальчик с глухим стуком уткнулся лбом прямо в мягкую миндально-желтую ткань.
— Ах ты, озорник, где тебя опять носит? — раздался ласковый, певучий голос княгини.
Она опустилась на корточки, достала шелковый платочек и заботливо отерла капельки пота со лба сына.
Уловив знакомый аромат цветущей сливы, Гу Юньцю наконец успокоился. Он облегченно перевел дух и всем телом прижался к матери:
— Да так... нигде.
Княгиня Нин окинула его внимательным взглядом и перевела вопрошающий взор на слуг, сгрудившихся за спиной наследника.
Старший из них, Шунь-гэ, в растерянности почесал затылок, не зная, с чего начать. Дело с травлей маленького монаха зашло слишком далеко. Судя по недавнему гневу молодого господина, тот наверняка выложит все матери, и им не миновать суровой кары. Раз Шунь-гэ молчал, остальные слуги, привыкшие смотреть ему в рот, тем более не смели проронить ни слова, виновато опустив головы.
Почуяв неладное, княгиня хотела было учинить расспрос, но Гу Юньцю опередил ее:
— Матушка, мне нужно поговорить с тобой наедине.
Княгиня только что вернулась после чтения сутр в Главном храме, а в маленькой кухне во дворе еще только готовили ужин. Погладив сына по голове, она взяла его за руку и повела в главную залу.
Обстановка здесь почти не отличалась от восточного флигеля — разве что само помещение было просторнее, а убранство казалось даже более скромным. В центре стояло изваяние бодхисатты Кшитигарбхи, под южным окном был обустроен кан с письменным столом. Поскольку здесь жила женщина, в комнате добавлялись лишь несколько сундуков с платьем, вешало, медное зеркало да шкатулки с притираниями.
Подведя мальчика к столу, княгиня первым делом велела нянюшке приготовить пиалу вишневого молочного сыра. Сладость эта со спелой вишней, охлажденным молоком и медом очень нравилась детям.
Однако Гу Юньцю, вопреки обыкновению, вовсе не обрадовался угощению, а лишь с нетерпением попросил отпустить прислугу.
— Что такое? — удивилась княгиня, но все же отослала слуг. — О чем Цюцю хочет шепнуть матери, что вокруг такая таинственность?
Гу Юньцю поджал губы и выложил матери все выходки Шунь-гэ за последние дни. В конце он тихо, едва слышно добавил:
— Матушка, я больше не хочу, чтобы он ходил за мной.
Сбавил тон он не просто так: изначально родители выбрали ему совсем другого личного слугу. Им приглянулся одиннадцатилетний мальчик-книгоноша из Академии Зеленого Солнца — смышленый, обученный грамоте, сдержанный и рассудительный, хотя и ужасно упрямый. Если учитель давал ему наказ, он исполнял его неукоснительно. И даже когда Гу Юньцю пытался давить на него барским титлом, тот строго возражал: «Если я не могу направить господина на путь прилежания, значит, я никуда не гожусь».
Теперь-то Гу Юньцю понимал, что тот юноша, хоть и был строг, желал ему только добра. Но в прошлой жизни мальчик терпеть не мог, когда его контролируют, и изводил слугу придирками, пока родители не сдались и не заменили его на угодливого Шунь-гэ.
Вспоминать об этом было совестно. Княгиня же не стала упрекать сына и лишь спросила:
— И кого же Цюцю хочет взять взамен?
Гу Юньцю покачал головой. На самом деле ему хотелось бы вернуть того подсобного слугу из прошлой жизни, да вот беда — он даже не знал его имени.
— Послушай, — княгиня присела рядом и ласково взяла сына за руку. — Матушка тебя поняла. Но мы сейчас гостим в Храме Служения Отечеству, и решать такие дела здесь гораздо сложнее, чем в поместье. Понимаешь?
Гу Юньцю неопределенно буркнул.
— Каков бы ни был Шунь-гэ, он твой личный слуга, привыкший к твоим повадкам. Раз подходящей замены пока нет, я думаю, стоит проучить его для порядка, но оставить при тебе.
Мальчик недовольно насупился.
Княгиня слегка похлопала его по ладони, успокаивая:
— Я не говорю, что мы его не прогоним. Но остальные слуги из Чертога Умиротворения Сердца еще глупее и несторопливее Шунь-гэ. А покупать кого-то чужого с улицы, не зная его прошлого, мне боязно — как доверить тебе не пойми кого? Словом, обещаю: как только найдется достойный человек, мы его сразу заменим. Договорились?
Гу Юньцю вздохнул. Разумом он понимал правоту матери, но на душе все равно было скверно. Он ковырнул носком сапожка каменную плитку:
— И... как же его накажут?
— По законам княжеского дома за самоуправство и издевательства над людьми полагается шестьдесят ударов палками. Но раз ему еще служить, давай ограничимся десятью ударами по бедрам прямо во дворе и лишением жалования на год. Что скажешь?
«Что ж... пусть так».
Гу Юньцю поджал губы: спешкой тут и впрямь ничего не добьешься.
В этот момент нянюшка внесла поднос с вишневым молочным сыром. В центре стояла изящная пиала из серо-голубого фарфора, полная спелых вишен, похожих на алые агаты. Ягоды плавали в густом молоке, словно драгоценные камни, завернутые в белый шелк.
— Кушай, Цюцю.
Оставив няню приглядывать за сыном, княгиня вышла во двор вершить суд над провинившимися слугами.
Шунь-гэ угадывал настроение господ на лету: не дожидаясь приказа, он уже выстроил всю челядь на коленях посреди двора. Едва княгиня ступила на крыльцо, он с ходу отвесил два размашистых челобитных и запричитал:
— Раб виноват! Раб осознал свою вину!
Будь это в другой раз, княгиня, может, и похвалила бы его за понятливость. Но помня слова сына, она видела лишь хитрость и изворотливость. Оставлять такого человека рядом с наследником было опасно — рано или поздно он предаст хозяина.
Сдвинув брови, княгиня огласила решение.
В глазах Шунь-гэ на мгновение мелькнула затаенная злоба. Хоть он и попытался скрыть обиду, княгиня успела заметить этот взгляд, и неприязнь к дворовому слуге лишь усилилась.
Впрочем, не подав вида, она поручила исполнение наказания старшей няньке, велев собрать всех слуг двора для назидания.
— В княжеском доме не терпят предателей и лжецов! — сурово возгласила нянька. — А за самоуправство и издевательства — суровый супостат! Запомните: провинился еще раз — отправят на плаху, сошлют на каторгу или продадут с молотка!
Слуги застыли от страха, словно испуганные перепела, и наперебой закивали.
Обведя присутствующих строгим взглядом, княгиня подала знак стражникам.
Те привычно притащили длинную скамью, крепко привязали Шунь-гэ и достали трехдюймовую деревянную плаху. Первые удары слуга еще пытался терпливо сносить, сжав зубы, но после третьего из его груди вырвался стон, а к концу порки он и вовсе зашелся визгом и слезами.
Приспешники Шунь-гэ побледнели как полотно и зажмурились, не в силах смотреть на экзекуцию. Когда последний удар отзвучал, парень был ни жив ни мертв: рубаха промокла от пота, а на штанах расплылись алые пятна крови.
— Вы все это видели, — ровным, ледяным тоном произнесла княгиня. — Впредь держите свои помыслы в чистоте и свято блюдите законы нашего дома.
Слуги покорно поклонились. Едва княгиня сделала знак разойтись, несколько мальчишек подскочили к бессознательному Шунь-гэ. Словно обученные дружинники, одни подхватили его под мышки, другие за ноги и дружно потащили в дежурку у ворот. Там они принялись хлопотать вокруг него: греть воду, менять одежду, обмывать раны... Наблюдая за этим, можно было подумать, будто хозяин здесь — сам Шунь-гэ.
Нахмурившись, княгиня подозвала стражника:
— Передай управляющему внутренних ворот мои слова.
Стражник склонился в поклоне.
— Сыновей у меня немного — всего один, — с угрозой в голосе закончила она. — Пусть хорошенько подумает, кому он служит.
Когда стражник удалился, нянюшка попыталась успокоить хозяйку:
— Госпожа, не берите в голову. Наследный принц еще мал, а челядь просто ищет выгоды. Шунь-гэ, конечно, скользок, но на прямое преступление не решится.
Княгиня лишь покачала головой. Искусство управления людьми требует проницательности. В каком знатном доме нет грязи? Хорошо, если Шунь-гэ ищет лишь мелкой наживы, но что, если его аппетиты куда шире? Уже сейчас мальчишки из Чертога Умиротворения Сердца смотрят ему в рот. А когда они с князем уйдут в иной мир и Гу Юньцю унаследует титул, Шунь-гэ, опираясь на отца-управляющего, вовсе заберет власть в поместье.
Княгиня посмотрела на алый закат.
И впрямь — сыну нужен новый человек.
***
Пока во дворе судили слуг, Гу Юньцю за обе щеки уплетал угощение.
Войдя в комнату и увидев, как сын увлеченно орудует ложкой, княгиня шутливо щелкнула его по лбу:
— Эка, Цюцю в одиночку все уминает?
Мальчик тут же отодвинул пиалу, на дне которой в остатках молока плавали две вишенки:
—... Тогда покушай ты, матушка.
Княгиня решила подшутить над ним и с нарочным недовольством взглянула на посуду:
— Цюцю предлагает матери объедки?
Гу Юньцю опешил, но, встретив веселый взгляд матери, понял, что его просто разыгрывают.
«Ну вот опять!»
Надувшись, мальчик притянул пиалу обратно и в один миг подчистил все до капли.
— Ха-ха-ха! — не удержалась княгиня и с улыбкой переглянулась с нянюшкой. — А ведь в «Книге ритуалов» сказано: «Объедки не возносят предкам». И еще: «Зари зазоря, невестка омывает руки и подает трапезу свекру со свекровью, а когда те окончат, сама вкушает оставшееся». Что же, Цюцю решил поспорить со мной о ритуалах?
—...
На это Гу Юньцю ответить было нечего. Все эти древние правила казались ему дремучими и несправедливыми: с какой стати молодой жене запрещено садиться за общий стол и приходится голодать, подбирая чужие объедки...
Стоп!
Гу Юньцю вдруг оцепенел.
Он машинально сунул руку за пазуху, и его лицо мгновенно залилось краской: от мертвенно-бледного до багрового.
Спасите!
Он... он только что всучил Ли Цунчжоу недоеденную коврижку!
Гу Юньцю шокированно похлопал глазами и с глухим стуком уронил голову на столешницу.
«Все пропало... Ли Цунчжоу теперь точно решит, что я какой-то извращенец...»
***
В это же самое время, за монастырской стеной, возле келий...
Маленький послушник в серой рясе, зажав нос пальцами, подавал туалетную бумагу в нужник.
Минъи сидел внутри с желтым, как воск, лицом и дрожащими коленями, проклиная в душе торговца жареным мясом до восемнадцатого колена.
Он ведь сразу почувствовал, что мясо дурно пахнет! Но пронырливый лавочник стал уверять, будто монах ничего не смыслит в изысках, и клялся, что это верблюжатина из Западного края, а легкая кислинка — самое обычное дело.
Тьфу! Какое там обычное! Обыкновенная протухшая баранина!
Слушая журчание, доносившееся из нужника, Ли Цунчжоу зажал нос и отступил еще на пару шагов. Вспомнив о коврижке, которую ему навязал Гу Юньцю, он еще больше помрачнел.
«Избалованный барчук задумал недоброе... В лакомстве и впрямь была отрава».
http://bllate.org/book/40574/5182045
Готово:
