Готовый перевод One Way Street Peach Blossom / Улица в одном направлении: Сквозь тернии любви: Глава 3

(Ctrl + влево) Предыдущая глава   |    Оглавление    |   Следующая глава (Ctrl + вправо)

Он начал подвергаться изоляции, в его адрес летели холодные слова, слухи бродили по учительской и взрывоподобно распространялись среди учеников.

Он не приходил ко мне. Раньше я и взглядом на него не удостаивал, а теперь целыми днями выискивал его со спины, но он прятался от меня.

Я знал, какая именно клевета сможет ранить его больнее всего.

Психическое расстройство несчастного человека не обязательно не вызывает сочувствия, а подавленную агрессию кто-то может и понять.

Я вовремя обмолвился, что он берет мои деньги. Я преподнес это небрежно — не сказал, что грабит, а обронил, будто он крадёт исподтишка.

Больше никто ему не сочувствовал, по всей школе он снискал лишь презрение.

Люди могут простить великие злодеяния, могут восхищаться жестоким грабежом, но они абсолютно никогда не прощают мелкого воровства.

На доске признаний кто-то выписал случаи краж по всем классам за последние два года: пропажи денег, учебных материалов, пропускных билетов на экзамены. У всех дел появился главный подозреваемый. Ученики в ярких красках рассказывали, как он воровал и кто видел его появляющимся на месте преступления. Нашлись потерпевшие, которые приняли всё за чистую монету и, перегородив ему дорогу, потребовали вернуть украденное.

Теперь стоило кому-то что-то потерять, как в первую очередь вспоминали о нем.

Эта история по-прежнему оставалась на школьном уровне, родителей вызывать не стали. Во-первых, я с жалкой мольбой просил учителей дать ему шанс, во-вторых, он входил в первую сотню лучших учеников школы. В нашем учебном заведении те, кто занимал места в первой сотне, были золотым запасом для престижных университетов, нельзя было бросить ни единого. Чем великодушнее я заявлял, что не нужно беспокоить родителей, тем больше это приходилось им по душе, тем сильнее они чувствовали свою вину передо мной и тем острее испытывали неприязнь к нему. Я наблюдал, как его вызывают на беседы с учителями, как его обсуждают, травят, презирают, высмеивают и обкладывают со всех сторон злобой.

Я окатал ту сияющую рябью гладь самой грязной, отвратительной краской.

Изредка мы проходили мимо друг друга нос к носу.

Хотя в будни он избегал меня, при встрече он не отводил взгляд, и его чёрно-белые глаза молча смотрели на меня.

Я снова ощутил то раздражение, словно моё тело что-то проткнуло.

Сейчас он — презренный воришка, отброс, от которого все отвернулись, так почему же он до сих пор не перевелся в другую школу, не исчез, не ушел из поля моего зрения?

Чем больше я думал об этом, тем сильнее раздражался, и намеренно сказал учителям, что он угрожал мне тет-а-тет. Учитель снова вызвал его на беседу.

На следующий день после уроков я возился без конца, решая один пробный вариант за другим. За окном стояла непроглядная тьма, в классе никого не было. Словно что-то почувствовав, я поднял голову: он прислонился спиной к передней двери, скрестив руки на груди, и неподвижно смотрел на меня. Его линии казались чёткими и простыми, но я, глядя на него, всё равно думал о сияющей ряби на воде.

— У меня к тебе разговор, — произвел он.

Он подошел, а я инстинктивно сжался назад. Это отголоски долгих побоев: я не боялся его, моё тело боялось его.

Он остановился напротив меня, во взгляде читалось некоторое колебание. Он не боялся меня — его тело боялось меня.

Мы никогда нормально не разговаривали, и никто из нас не знал, как начать. Он всё еще медлил, а мне хотелось узнать еще сильнее, о чем он хочет спросить.

— К слову, — произнес он, — давай сначала об этом... Можешь перестать бегать к учителям? Если ты продолжишь, они позовут родителей. Когда придет моя мама... и твоя мама, это дело...

Он вообще-то был парнем прямым: если драться — так драться, если плакать — так плакать, а сейчас умудрился разбить одну фразу на три части и всё равно не договорить. Тяжело ему пришлось.

Я молчал.

— Если они придут, это дело превратится совсем в другое, бесконечная ругань, а нам... еще сдаваться экзамены.

Он, казалось, пытался воззвать к моему разуму.

— Экзамены? Экзамены — это твои проблемы, какое они имеют отношение ко мне? Я иду по рекомендации, — ответил я.

Он уставился на меня, а я смотрел на него.

— Как знаешь.

Он был немало разозлен, глубоко вздохнул:

— То, что ты мстишь мне, вполне справедливо. Хочешь бей, хочешь распускай сплетни — делай что пожелаешь.

— Я не дикарь. Я руками не трогаю, — ответил я.

Он уставился на меня, я смотрел на него.

— Я хотел спросить, ты это специально? — он снова глубоко вздохнул.

— Выражайся яснее.

— То есть... раньше... ты специально меня злил? — казалось, он действительно размышлял над этим очень долго и был в полном тупике. — То, что я бил людей, — моя вина, я не снимаю с себя ответственности, можешь мстить как угодно, но... ты всё-таки делал это специально?

— Специально что? Специально злил тебя, чтобы ты забил меня до смерти? — парировал я.

На его лице отразилось сомнение, во взгляде — растерянность. Сам вопрос звучал безумно: как может кто-то желать, чтобы его избили?

— Именно так, — улыбнулся я.

Он тупо уставился на меня.

— Именно так, — я окинул его взглядом: от волос до шеи, до формы, до пояса и ног — и уставился на левый карман его брюк, где угадывался тяжелый предмет. — Ты записываешь на диктофон?

Он потерял дар речи, вытащил из кармана телефон и швырнул в меня.

Я поймал его — телефон даже не был включен.

Я сжал плоский шестигранник: не самая дорогая марка, но новая модель, гораздо лучше тех, что были у обычных учеников — его мама старалась дать ему всё самое лучшее. Я нажал на кнопку включения, экран загорелся, и у него, оказывается, не стояло пароля. Я нашел иконку диктофона, нажал разок и только после этого спросил:

— Почему ты решил, что я делал это специально?

Он не обращал внимания на мои действия, всё это время он опускал голову, избегая смотреть на меня. Спустя долгое время он произнес:

— Я не уверен. Что бы я ни делал, ты даже не глянешь в мою сторону, а твое отношение заставляло меня чувствовать... будто ты ежесекундно меня презираешь. Иногда ты как будто нарочно появлялся у дверей нашего класса, нарочно показывался мне на глаза, твой взгляд скользил мимо с полуулыбкой. Когда я бил тебя, а ты не давал сдачи — не потому, что боялся, а потому, что знал: именно бездействие заставит меня разочароваться, заставит... потерять контроль.

— Примерно так, — ответил я.

— А теперь ты пускаешь слухи... Конечно, то, что я бил тебя, брал твои деньги, занимался буллингом — всё это правда, но ты представил меня не задирой-вымогателем, а воришкой, из-за чего все меня презирают. И это тоже было твоим планом, да? — спросил он.

Его взгляд на удивление был спокоен, как ночная мгла за окном, без единой ряби.

— Да, — признал я.

Он снова потерял дар речи, вероятно, не ожидая, что я признаюсь так легко. Я бросил телефон ему.

— Это что? — он увидел экран диктофона.

— Ради справедливости записал за тебя, — сказал я. — Чтобы тебе было удобно жаловаться учителям и родителям со слезами на глазах.

— У тебя... — он прикусил губу, не договорив последнее слово, и дважды нажал большим пальцем на экран. Пальцы у него были не сказать чтобы длинные, но округлые на кончиках, красивой формы.

Хотя я не видел, но знал, что он стер запись.

Он продолжал пялиться на меня. Я был непробиваем для любых уговоров и угроз, не слушал человеческой речи и не делал человеческих поступков, и чем больше он смотрел, тем сильнее злился.

— Пошли со мной, — сказал он.

Я запихнул лежавшие на парте книги в рюкзак.

— Ты даже не спросишь куда? — удивился он. — Не боешься, что я тебя побью? Не боешься, что я наврежу тебе?

— Ха-ха.

Он шумно вдохнул, выдохнул, задышал тяжело, вновь будучи немало разозлен, и повернулся в свой класс за рюкзаком.

— Куда мы? — мне всё же было немного любопытно.

— Ко мне домой, — он даже не обернулся. — Жди у лестницы.

К нему домой?

Что он затеял?

Его дом находился еще ближе к школе.

Старый жилой массив, третий этаж, тихая двухкомнатная квартира в укромном месте. Он и его мать жили в разных комнатах, а между ними находилась гостиная. Телевизор, диван, кондиционер и журнальный столик в комнате были не новыми, накрытыми сверху чехлами сдержанных расцветок. На балконе рядами сушилось белье, от которого исходил влажный тонкий аромат, очень похожий на запах от него самого.

Его комната была небольшой: кровать, шкаф, письменный стол и книжная полка, заставленная справочниками, а на столе высились стопки тетрадей.

Он отворил дверцу рядом со столом, и оказалось, что в комнате есть небольшая кладовка. Поперек нее шла деревянная доска, наверху лежали старые одеяла и разный хлам, а внизу громоздилась куча книг и всякой всячины.

— Залезай внутрь, — он указал на просвет рядом с книгами.

— Что ты задумал? — я уставился на него.

— Закрою тебя там, чтобы ты задохнулся, полезай давай, — ответил он.

Я отступил на шаг, а он с полуулыбкой посмотрел на меня:

— Что? Только сейчас испугался? Быстрее залезай, скоро вернется мама.

Он наклонился и привычно принялся перекладывать книги, чехол с теннисными ракетками, скейтборд и еще какой-то бумажный змей. Сложив змея в несколько раз, он освободил довольно много места — ровно настолько, чтобы туда поместился человек.

Он обернулся, подзывая меня. Я поколебался, снова отступил на шаг, но всё же через силу шагнул вперед, и он поспешно уступил дорогу.

Я уселся внутрь, прижавшись спиной к стене, подтянув ноги и упершись одной рукой в другую стенку. Моя голова почти упиралась в колени, выпрямиться было совершенно невозможно. Я лишь чувствовал, что его запах совсем рядом, его дыхание — кажется, совсем близко, к тому же дыхание у него было слегка учащенным.

Что он задумал? Почему он молчит?

Он что, смотрит на меня? Изучает?

Спустя мгновение он глубоко вздохнул, поднялся и тихо произнес:

— Не разговаривай, не двигайся, что бы ни услышал — не вылазь.

Дверь закрылась.

Я немного пожалел об этом: теснота этого крошечного пространства оказалась невыносимой, запах сырости дерева, ваты и книг бил в нос. Хотя в четыре щели проникал воздух, дышать всё равно было тяжело. Хуже всего было то, что внутри царила кромешная тьма, прорезанная четырьмя тонкими лучами света. Я словно оказался заперт в гробу, на который вот-вот забьют гвозди и засыплют землей. Я попытался пошевелиться — к счастью, оставалось чуть-чуть пространства для движения.

Я понял, что этим тайником часто кто-то пользуется. Неужели он сам? Зачем ему понадобилось такое место? От кого он прятался?

Я устроился в относительно удобной позе и сосредоточенно прислушался к звукам снаружи. До меня донесся шуршащий звук бумаги — он перекладывал книги или тетради.

Внезапно я услышал резкий и одновременно глуховатый звук.

Это стучали женские каблуки по бетонному полу.

Его дом стоял в самом дальнем углу двора, там было очень тихо, и этот стук — раз, два, три — казался то нарочито замедленным, то таким, будто хозяйка специально отбивала этот сжимающий сердце ритм, словно норовя втоптать саму жизнь в землю.

Цок.

Цок.

Цок.

Шаги затихли.

У меня без всякой причины зачесался затылок, этот звук нервировал. Вдруг он внезапно запрёт эту дверь, потом входную дверь квартиры, а затем поджжет всё?

Дверь отворилась, её отперли ключом.

Он окликнул: Мама. Его мать сняла тубки на каблуках, и они обменялись обычными материнско-сынковскими репликами: как дела в школе/больнице, что ел утром/днем, какие сегодня были уроки и так далее. Его мать, по-видимому, работала сиделкой в больнице, и сегодня ей еще предстояло заступить на ночную смену, поэтому она сначала зашла домой приготовить ему ужин. Затем она отправилась на кухню греметь посудой, а он продолжал сидеть в комнате, перелистывая книги.

http://bllate.org/book/40124/5090770

(Ctrl + влево) Предыдущая глава   |    Оглавление    |   Следующая глава (Ctrl + вправо)

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь

Инструменты
Настройки

Готово:

100.00% КП = 1.0

Скачать как .txt файл
Скачать как .fb2 файл
Скачать как .docx файл
Скачать как .pdf файл
Ссылка на эту страницу
Оглавление перевода
Интерфейс перевода