Это Ань Цюэ.
Ань Цюэ, как и Янь Хуаньмин, редко наведывалась к Бо Цяню.
Она была доверенным лицом Янь Хуаньмина, а Бо Цянь — лишь одним из порученных ей дел, которому не требовалось уделять слишком много внимания. Одеждой, едой, жильем и передвижениями Бо Цяня занималось достаточное количество людей под началом Ань Цюэ, ей нужно было лишь выделять людей и средства.
Ань Цюэ тоже отличалась от прочих слуг: скорее, чем служанкой, она казалась придворной дамой при Янь Хуаньмине. Более того, в определенные моменты увидеть Ань Цюэ было все равно что увидеть самого Янь Хуаньмина — она выражала его волю.
Бо Цянь не смел проявлять небрежение.
Убрав длинное копьё, Бо Цянь быстрым шагом направился к Ань Цюэ, однако на сердце у него скребли смутные предчувствия — оба его наставника сейчас здравствовали, и признаков какой-либо суеты не наблюдалось. Раз так, то зачем Ань Цюэ понадобилось искать его — над этим стоило поломать голову.
Впрочем, прежде чем он успел хоть что-то сообразить, Ань Цюэ слегка поклонилась и прямо произвела на свет:
— Взрослый желает видеть тебя.
Бо Цянь замер. Ань Цюэ же осталась холодна:
— Переоденься, а затем ступай. Не оскорбляй глаз взрослого.
……
Дыхание весны еще едва уловимо касалось земли, и лишь гордые зимние сливы стойко стояли посреди внутреннего двора.
Когда Бо Цянь прибыл, Янь Хуаньмин как раз занимался аранжировкой цветов.
Тонкошейный фарфоровый сосуд стоял на низком столике, из широких рукавов показались белые, словно изъеденные из нефрита запястья, и безупречно изящные руки подняли ветвь сливы с предельной нежностью. Медные ножницы действовали безжалостно, без колебаний отсекая лишние побеги и оставляя лишь самую прекрасную часть, чтобы придать цветам именно тот вид, какой желал Янь Хуаньмин.
Сейчас была пора полного цветения зимней сливы, и во дворе пестрели целые заросли алых лепестков. Однако те ветви, что оказались в фарфоровой вазе, были обрезаны до суровой угловатости, источая безо всякой видимой причины глубокую тоску.
Янь Хуаньмин отрезал последнюю лишнюю ветку, еще долго разглядывал цветочную композицию и лишь затем поднял взгляд на Бо Цяня.
— Ты пришел.
Бо Цянь опустил глаза и вознес руки в приветствии:
— Приветствую взрослого.
Янь Хуаньмин легко улыбнулся:
— Не нужно церемоний, подойди ближе.
Он поманил Бо Цяня рукой, и тот послушно приблизился.
— Разве твой двор не кажется тебе пустоватым? — продолжая рассматривать свое творение, небрежно бросил Янь Хуаньмин. — Не хочешь посадить цветы и травы?
Холодный аромат сливы висел в воздухе, но он не мог сравниться с освежающим благоуханием, исходившим от самого Янь Хуаньмина. Бо Цянь тихо произнес:
— Благодарю взрослого. Но цветы и травы столь нежны, я лишь боюсь повредить их во время занятий боевыми искусствами во дворе, так что не стоит.
Янь Хуаньмин, казалось, упомянул об этом мимоходом и настаивать не стал.
Лично плеснув из колодца воды к красным сливам в вазе, Янь Хуаньмин повел Бо Цяня в обход ширмы, в глубь внутренних покоев.
— Садись, — опустившись в круглое кресло, Янь Хуаньмин слегка приподнял подбородок.
Бо Цянь молча сел.
Возможно, из-за пережитого в детстве, Бо Цянь не привык смотреть людям в лицо; даже сидя напротив Янь Хуаньмина, он по-прежнему держал голову опущенной, словно торжественная статуя.
Но Янь Хуаньмину это не нравилось.
— Хороший мальчик, — подняв чашку чая, Янь Хуаньмин заговорил мягким тоном: — Подними голову.
Бо Цянь вздрогнул, но все же послушно поднял голову.
Быть может, он еще не до конца вырос, а может, сказывалось многолетнее житье в Великом Вэй, но черты лица Бо Цяня не были столь резкими, как у обычных северных ди, хотя переносица оставалась высокой, а глаза — глубоко посаженными, сохраняя печать иноземца. Янь Хуаньмин принялся внимательно изучать лицо Бо Цяня, точно так же, как разглядывал только что послушную его воле ветку.
Его взгляд не казался навязчивым, но тем не менее дюйм за дюймом полз по телу Бо Цяня. Тот чувствовал себя крайне неуютно, ему хотелось опустить глаза, но Янь Хуаньмин, судя по всему, этого не позволял. Поэтому Бо Цяню оставалось лишь изо всех сил опустошить разум и снова и снова мысленно воссоздавать образ Янь Хуаньмина, гадая о его истинных намерениях.
Прошло неизвестно сколько времени.
— Хороший мальчик, — ласковый голос разрушил странную атмосферу, и Янь Хуаньмин внезапно заговорил: — В последнее время Цзиньувей схватил множество лазутчиков Сушэня.
Бо Цянь замер и резко сжал пальцы в кулаки.
Тон Янь Хуаньмина оставался ровным.
— Лазутчики Сушэня говорят, что это племена ди подослали их выведать вести о седьмом принце Хунди.
Седьмой принц Хунди...
Кончики пальцев впились в ладони, боль, смешанная с нарастающим звоном в ушах, едва позволяла Бо Цяню сдерживать выражение лица. Он помимо воли снова опустил голову, лишь бы скрыть то, что отражалось на его лице.
Янь Хуаньмин же не обратил внимания на его движение и лишь тихо спросил:
— Хочешь вернуться?
……
Хочет ли он вернуться?
Мысли Бо Цяня вдруг опустели.
Хочет ли он вернуться? Когда он находился во дворецких покоях Великого Вэй, он действительно этого хотел.
Когда его унижали старые евнухи, когда ради выживания приходилось стелиться перед всеми, когда собственное достоинство, личность и лицо бросали в грязь и безжалостно топтали ногами — в те минуты он безумно желал вернуться в Хунди.
Но хочет ли он вернуться теперь?
Бо Цянь растерялся.
Он вдруг понял, что не хочет возвращаться.
Он неожиданно для самого себя не хотел возвращаться.
Племена ди с самого начала знали, что он в Великом Вэй, а в последние годы связи между северными ди и Великим Вэй только крепчали.
Но никто и никогда не заводил о нем речи, никто не вспоминал о нем и тем более никто о нем не заботился. Пока он изо дня в день боролся за выживание в аду, когда его жизнь висела на волоске, что делали племена ди? Денно и нощно в снах он молил отца-владетеля забрать его домой, но, стоило открыть глаза, как он вновь погружался в пучину отчаяния.
Он так сильно этого ждал, но никто из ди не пришел ему на помощь.
Его спас Янь Хуаньмин.
Это Янь Хуаньмин вытащил его из ада, это Янь Хуаньмин дал ему всё, чтобы жить.
Его жизнь была дарована матерью, а также подарена Янь Хуаньмином.
Его тело дрожало, Бо Цянь был готов заскжетать зубами и выкрикнуть, что больше никогда не захочет возвращаться. Он не желал возвращаться в Хунди, он не верил, что отец-владетель искренне ищет его, и не верил, что братья встретят его с радостью.
Именно Хунди первым отрекся от него.
Он прожил в Великом Вэй уже десять лет, ровно десять лет. Но если не считать нынешнего времени, все эти годы он влачил существование бродячей собаки: без капли самоуважения, без какой-либо ценности, без единого человека, который видел бы в нем равного.
Кроме Янь Хуаньмина.
Бо Цянь не хотел быть принцем, Бо Цянь не хотел быть правителем, Бо Цяня не привлекали никакие богатства Хунди.
Бо Цянь хотел лишь оставаться человеком.
Бо Цянь хотел лишь оставаться подле Янь Хуаньмина.
Однако, прежде чем отказ сорвался с губ, Бо Цянь вспомнил, в чем заключалась его ценность для Янь Хуаньмина.
А пешка должна вести себя как пешка.
— ... — руки Бо Цяня дрожали, голос звучал хрипло: — ...Нужен ли взрослому мой возврат?
Янь Хуаньмин, казалось, вовсе не заметив его волнения, без тени сомнения кивнул:
— Нужен.
— ...Хорошо.
Голова Бо Цяня опустилась еще ниже, так что выражения его лица почти не было видно:
— Тогда я...
Янь Хуаньмин оборвал его на полуслове.
— Но не сейчас.
Бо Цянь замер.
А Янь Хуаньмин легко улыбнулся:
— Ты нужен мне там, но не сейчас. Я говорю тебе об этом лишь затем, чтобы предупредить: северные ди сейчас ищут тебя. Если ты не хочешь возвращаться, впредь ты не сможешь покинуть поместье ни на шаг. Лишь здесь, в поместье Янь, никто не проболтается о твоем существовании.
Бо Цянь поспешно произнес:
— Я буду!
Он прикусил губу и добавил:
— Я буду очень послушным... взрослый.
Поэтому прошу, не прогоняйте меня. По крайней мере, не прогоняйте сейчас.
Янь Хуаньмин слегка кивнул:
— Я знаю.
……
Зимняя слива еще не увяла, но весенняя стужа уже покалывала кожу.
Одиноко удерживая в руках чашу с чаем, Янь Хуаньмин смотрел на ветвь в вазе и вновь вспоминал выражение лица Бо Цяня сегодняшним днем — смесь обиды, гнева, одержимости и отчаяния.
Янь Хуаньмин вдруг заколебался.
— ...Получится ли?
Едва слышный шепот походил на разговор с самим собой, и лишь половина слов долетела до слуха Цюй Гу.
— Мм?
Услышав лишь слово получится, Цюй Гу склонил голову:
— Глава кабинета, не стоит так принижать мои способности! Мой почерк в конце концов передается из поколения в поколение в семье, с чего бы мне не справиться?
С этими словами Цюй Гу поднял кисть, щедро орошая шелк тушью и оставляя на нем следы своего почерка.
Острый, твердый и в то же время раскованный.
В отличие от чересчур правильного почерка Сюй Чжи, почерк Цюй Гу отчасти напоминал почерк Янь Хуаньмина. Глядя на то, как тот с видом победителя приподнимает кусок шелка, наблюдая, как его собственная картина соседствует с каллиграфией Цюй Гу, Янь Хуаньмин, освободившись от тяжелых дум, улыбнулся:
— Написано и вправду неплохо.
Цюй Гу самодовольно усмехнулся, аккуратно подвесил полотно и снова перевел взгляд на вазу с красной сливой.
Сливе от природы была присуща гордая стать, а уж те цветы, что вышли из рук Янь Хуаньмина, — тем более. Одинокая в своей чистоте, чуждая мирской суете, она в то же время поражала воображение дерзкой, почти кроваво-зловещей яркостью.
Цветочные композиции в вазах уже много лет пользовались популярностью среди литераторов и поэтов. Янь Хуаньмин лишь слегка касался этого искусства, а вот Цюй Гу искренне любил его.
Ему редко доводилось видеть композиции с подобным характером. Посему он с живым интересом разглядывал ее довольно долго, пока наконец не уловил нечто иное.
— Неужели глава кабинета о чем-то тревожится?
Всё на свете может стать вместимостью чувств, и цветы в вазе не были исключением. Цюй Гу превосходно разбирался в этом деле и пригляделся еще внимательнее. Стоило первой волне восхищения схлынуть, как чужие затаенные эмоции запоздало прорвались в его поле зрения.
Янь Хуаньмин равнодушно кивнул:
— Можно сказать и так.
Хотя он уже не тревожился.
Душевное равновесие Янь Хуаньмина редко давало трещину. Он всегда оставался невозмутимым, и мало что могло нарушить его мысли. Даже когда Культ Белого Лотоса, которого веками остерегались все правители, возродился из пепла, Янь Хуаньмин ни капли не переживал по этому поводу, будучи твердо уверенным, что сумеет с этим справиться.
А вот тревога... впервые Янь Хуаньмин осознал, что Бо Цянь не так уж прост и безмолвен, как казалось на первый взгляд. Похоже, он действительно недостаточно хорошо знал Бо Цяня, недостаточно понимал его истинную натуру.
...Значит, следовало заняться новыми приготовлениями.
Но Цюй Гу ничего об этом не ведал.
Он задумался, собираясь сказать что-нибудь утешительное, но счел, что это не вяжется ни с характером Янь Хуаньмина, ни с царившей вокруг атмосферой.
В конце концов Цюй Гу лишь сменил тему:
— Кстати, если Цзиньувей в один прекрасный день схватит Гլаву Учения Белого Лотоса, как глава кабинета намерен с ним поступить?
Янь Хуаньмин ответил небрежно:
— Казнить через отсечение головы и выставить напоказ толпе.
Цюй Гу замер — столь мягкий исход явно застал его врасплох.
Поняв ход его мыслей, Янь Хуаньмин тихо усмехнулся:
— Я занимаюсь самосовершенствованием и взращиванием добродетели.
http://bllate.org/book/40063/5082480
Готово: