Сюэ Юньхуань трусцой семенил следом за Цзюнь Хуайланом, в красках и с подробностями выкладывая ему дворцовские сплетни и слухи о Сюэ Яне.
Он рассказал, что стоило Сюэ Яню появиться на свет, как его родная мать скончалась, причем при крайне странных обстоятельствах — причину смерти так и не смогли обнаружить. Позже в Циньтяньцзянь сделали гадание и объявили, что корень зла таится в самом Сюэ Яне.
У него была Судьба Семи Убийств.
Конечно, Судьба Семи Убийств считалась зловещим и гибельным знаком, но в то же время сулила величайшее величие и славу. Если обуздать это губительное влияние, его ценность станет несметной. Однако предсказание Циньтяньцзянь гласило, что он — воплощение Звезды Убийств, чью свирепость невозможно усмирить, и что он принесет гибель собственным родителям и угрозу императорской звезде. Тогда Император, пренебрегши всеобщими возражениями, отправил его на самый север, в Округ Янь, где воспитание мальчика взял на себя Князь Янь.
Именно поэтому Сюэ Яню даже не дали иероглиф «Юнь», положенный принцам этого поколения. Чужеродное имя Сюэ Янь было призвано лишь усмирить его предопределенную судьбу.
Но в текущем году Тюркский каганат внезапно пошел полномасштабным войной походом, Округ Янь пал, охранявшая пограничье Железная конница Яньюнь понесла тяжелейшие потери, а сам Князь Янь погиб. Выжил лишь Сюэ Янь. Преодолев в одиночку путь в тысячу с лишним ли, он вопреки всему вернулся в столицу.
В нынешней династии почитали конфуцианство и пренебрегали буддизмом и даосизмом. То, что Император из-за какого-то гадания сослал принца на окраину, уже нарушало моральные устои и вызывало толки среди сановников. Теперь же, когда Сюэ Янь самостоятельно вернулся в столицу, у Императора больше не оставалось предлогов отправить его куда-либо еще.
Вот почему Сюэ Яню позволили волей-неволей остаться во дворце.
Как только он прибыл, император как раз проводил смотр знаний принцев, и наградой за победу в состязании служил набор нефритовых стрел. Четвертый принц, искусный как в науках, так и в боевых искусствах, был уверен в своей победе, но тут в дело вмешался Сюэ Янь. Последний изучал военные трактаты на границе как букварь, с тринадцати лет бывал на поле боя, а в начале года целой месяц водил сотню конников против многомиллионной армии Тюркского кагана, так что победа далась ему легко — он и забрал нефритовые стрелы.
В тот момент лица всех присутствующих — от Императора до наложниц и принцев — выглядели крайне мрачно.
А спустя всего несколько дней Второй принц затеял ссору со Сюэ Янем и был избит так, что лицо превратилось в сплошной синяк. И хотя зачинщиком выступал Второй принц, наказание понес только Сюэ Янь: Император заставил его коленопреклоненно стоять перед поминальной табличкой покойной матери.
С тех пор при дворе все знали: Сюэ Янь — исчадие бедствий, которого можно безнаказанно третировать, ведь Его Величество никогда не встанет на его сторону.
Дойдя до этого места, Сюэ Юньхуань тяжело вздохнул и с примесью зависти произнес:
— Жаль только его прекрасного боевого мастерства.
С этими словами Сюэ Юньхуань вновь переключил внимание на своего коня и окончательно выбросил Сюэ Яня из головы.
Он даже не заметил, что Цзюнь Хуайлан погрузился в задумчивость.
Вернувшись во Дворец Юнлэ и заняв место среди гостей, Цзюнь Хуайлан обнаружил, что мысли, родившиеся у него только что, по-прежнему кружатся в голове.
Он думал о том, что Сюэ Янь и впрямь был носителем зловещей судьбы, с этим не поспоришь. Но проистекало это вовсе не от воли Небес, а от людских рук.
Судьба пророчила ему стать звездой-убийцей, и окружающие тотчас начали относиться к нему как к таковой; со временем он и впрямь превратился в то воплощение, что было предначертано его роком.
А теперь… он явно еще не дорос до того истинного вестника разрушений.
Цзюнь Хуайлан сам испугался собственных размышлений и поспешил взять себя в руки.
Как он мог из-за каких-то обрывков чужих слов испытывать жалость к врагу? Если он пожалеет его, то кто пожалеет клан Цзюнь?
Цзюнь Хуайлан через силу сделал глоток чая и строго напомнил себе: что бы ни происходило со Сюэ Янем, его это не касается, а думать он должен лишь о том, какой вред тот причинил клану Цзюнь и его младшей сестре.
При этом сам Цзюнь Хуайлан не замечал, что вырос в атмосфере семейного тепла и согласия, где братья поддерживали друг друга, а прекрасное воспитание наделило его глубокой эмпатией. Для него история Сюэ Яня казалась лишь чужим рассказом, но она отчетливо нарисовала перед ним картину одиночества в окружении предавших его людей.
Хоть он и не желал себе в этом признаваться, но впервые видел человека, который словно родился в грязи, отвергнутый всем миром.
В этот момент к нему приблиился евнух и с улыбкой отвесил поклон. Лицо у него было дородным, а лучезарная улыбка делала его похожим на статую Будды Майтрейи.
Цзюнь Хуайлан узнал его — это был личный евнух императора Лин Фу.
— Мастер Лин, — Цзюнь Хуайлан приподнялся и поприветствовал его.
Лин Фу с улыбкой сложил руки в почтительном поклоне и произнес:
— Желаю благополучия шицзы Цзюнь. Его Величество пьет чай с несколькими госпожами в дальних покоях, юная барышня Цзюнь тоже там. Император велел вам присоединиться.
Цзюнь Хуайлан отозвался, поднялся с места и последовал за евнухом.
Миновав императорскую лестницу и боковую калитку, они вышли во внутренние покои Дворца Юнлэ. Эта задняя часть дворца издревле служила местом отдыха правителя и его наложниц во время пиршеств, и простым чиновникам без особого высочайшего повеления вход сюда строго возбранялся.
Обойдя огромную золоченую ширму из шестнадцати створок, Цзюнь Хуайлан увидел собравшихся людей, сидевших в глубине окутанных шелковыми занавесями покоев.
Император Цинпин восседал во главе комнаты, потягивая чай. Не достигший еще пятидесяти лет, он выглядел крепким, с подтянутым лицом, в котором угадывались черты былой привлекательности. Сидевшая по правую руку от него императрица Цзян, близкая подруга Шэнь, обладала утонченной внешностью, сдержанными и мягкими манерами; заметив Цзюнь Хуайлана, она с улыбкой слегка кивнула ему.
По обеим сторонам рядами сидели наложницы — все как на подбор разодетые в пух и прах, пестрые и яркие. Цзюнь Линхуань устроилась на коленях у Шу-фэй, держа в ручке лакомство и потихоньку его пожевывая.
Увидев входящего Цзюнь Хуайлана, император Цинпин расплылся в улыбке и произнес:
— А вот и Хуайлан! Подойди-ка ближе, дай мне взглянуть, насколько ты еще вырос?
Императрица Цзян ласково добавила со своего места:
— И впрямь заметно подрос, пожалуй, стал даже на пару дюймов выше Хуаня.
Вновь лицезря императора Цинпина, Цзюнь Хуайлан испытывал смешанные чувства.
Безусловно, Цзюнь Хуайлан рос на его глазах, и император Цинпин всегда относился к нему с отеческой нежностью, заслуживая уважения как старший. Однако в прошлой жизни, ухватившись за нелепое предсказание, тот во что бы то ни стало вознамерился сделать Цзюнь Линхуань своей наложницей, и от одной этой мысли у Цзюнь Хуайлана сжималось сердце.
Хотя это и спасло жизнь Цзюнь Линхуань, но несомненно толкнуло ее в другое пекло.
И все же, прожив жизнь заново, Цзюнь Хуайлан уже не был мальчишкой, не умеющим сдерживать эмоции. Он чинно выступил вперед и со всеми положенными почестями приветствовал высочайших особ.
Едва он завершил поклон, как рядом звонко рассмеялась Шу-фэй, обращаясь к нему чарующим голосом:
— Ланя, иди скорее сюда! Я не видела тебя уже несколько месяцев, ну-ка дай мне на тебя посмотреть.
Шу-фэй доводилась Цзюнь Хуайлану родной теткой по отцовской линии, сестрой его отца, Цзюнь Яохуа. Ей едва исполнилось двадцать шесть, она отличалась ослепительной и яркой красотой; сейчас на ней было шелковое платье нежно-алого цвета, а в высокую прическу была вотвлена искусно выполненная из шелка ветка пиона, казавшаяся живой на фоне покачивающихся золотых подвесок.
Цзюнь Хуайлан подошел ближе и устроился рядом с Шу-фэй.
Император Цинпин и Шу-фэй наперебой принялись его расхваливать, а императрица поддерживала их слова. Будучи любимицей императора и обладая капризным нравом, Шу-фэй то и дело заставляла правителя заливаться смехом.
Сидевшая напротив Шу-фэй наложница облачилась в простое скромное платье сдержанных тонов — это была мать Четвертого принца, наложница И. Происходившая из знатного и чиновничьего рода, ее семья из поколения в поколение служила при дворе, хотя никогда не выделялась особой прытью. Но в последние годы, когда ее отец поднялся до высоких чинов, а старший брат одержал несколько блестящих побед на поле боя, семья Сюй выбилась в новые столпы при дворе, и положение наложницы И тоже укрепилось, снискав ей немалую милость правителя.
Пользуясь паузой в беседе, наложница И мягко улыбнулась и вставила словечко:
— Хуайлан поистине подобен ветвям прекрасного нефрита, на него хочется смотреть без конца. Благородная супруга Шу ведь тоже из клана Цзюнь, надо полагать, подари она императору ребенка, он вышел бы столь же статным и привлекательным.
Шу-фэй отличалась простодушием: только что она весело смеялась, но при этих словах улыбка мгновенно сошла с ее лица.
Находясь во дворце уже десяток лет и неизменно пользуясь высочайшей благосклонностью, она так и не смогла зачать драгоценное дитя и до сей поры оставалась бездетной.
Наложница И ударила точно в больное место. Шу-фэй прекрасно понимала, что эта женщина язвит умышленно, но бросив на нее испепеляющий взгляд, она увидела лишь кроткое и безобидное выражение лица, из-за чего весь гнев застрял у нее внутри.
К счастью, императрица проявила заботу о сестре своего близкого друга и с улыбкой сгладила углы:
— Дети — это дело судьбы, не стоит неволить себя.
От слов наложницы И Шу-фэй едва не задохнулась от обиды и не удержалась от едкой реплики:
— Раз у меня нет этой судьбы, то и отцовского счастья мне, видимо, не видать.
Сидевшая у нее на коленях Цзюнь Линхуань не понимала скрытых шпилек и обмена колющими фразами между взрослыми; она лишь видела, что ее любимая тетушка расстроилась. Будучи девочкой щедрой, она тут же протянула к губам Шу-фэй самое вкусное пирожное, которое только что отведала.
— Тетушка, отведай вот это, — тихонько пролепетала она.
Император Цинпин издавна баловал Шу-фэй, а заметив ее нынешнее недовольство, непринужденно бросил:
— Какое же это отсутствие счастья? Коль ты так любишь детей, почему бы не оставить Линхуань и Хуайлана пожить во дворце?
Глаза Шу-фэй засияли:
— Ваши слова правдивы, Ваше Величество?
Император рассмеялся:
— Разумеется, правдивы. — Затем он перевел взгляд на императрицу. — Что думает Императрица?
Та улыбнулась в ответ:
— Я только за. Хуань и так любит компанию Хуайлана, да и учебой тяготится, я бы искренне надеялась, что Хуайлан сможет наставить его на путь истинный.
Сидевший подле Шу-фэй Цзюнь Хуайлан на миг замер.
Кажется, до него дошло нечто важное.
В прошлой жизни он слег с сильнейшей лихорадкой и не смог присутствовать на этом пиру. Но после того банкета Цзюнь Линхуань действительно пожила во дворце какое-то время, хотя он тогда не придал этому значения.
Уж не в эту ли поездку сестрица перешла дорогу Сюэ Яню?
Цзюнь Хуайлан исподтишка сжал кулаки.
В этот самый момент Шу-фэй обратилась к нему:
— Ланя, не хочешь ли остаться во дворце и побыть со мной несколько дней?
Цзюнь Хуайлан тут же кивнул, соглашаясь.
Верны ли его догадки или нет, рисковать нельзя: нельзя позволить Цзюнь Линхуань получить шанс столкнуться со Сюэ Янем.
Наложница И вновь расплылась в улыбке:
— Верно, с детьми в палатах веселее, даже если они и не родные, помехи в том никакой нет.
В ее словах таился скрытый подтекщен. Шу-фэй не уловила этого глубокого смысла, но все же отчетливо услышала яд и иронию, спрятанные за мягкими речами.
В этот момент в покои вошел евнух помладше и доложил, что прибыл Пятый принц.
Под этим именем скрывался Сюэ Янь.
Мгновенно прежде теплая и мирная атмосфера остыла, став какой-то неестественной. Император стер с лица улыбку, императрица опустила глаза в чашку с чаем, а придворные дамы и наложницы дружно потупились, не произнося ни слова.
Так, словно ничего и не слышали.
Цзюнь Хуайлан внезапно ощутил жуткую, неестественную отчужденность. Вокруг него сидели добрые и любящие старшие, но стоило прозвучать имени Сюэ Яня, как они вмиг переродились в чужих, незнакомых ему людей.
В точности так же, как перед лицом самого Сюэ Яня.
Чем выше стоял человек, тем сильнее он велком верил в предопределение. Все эти таинственные знамения, хотя их нельзя было увидеть или потрогать, внушали суеверный ужас: каждый боялся, что рок настигнет их наяву и принесет беду.
— Пусть войдет, — равнодушно бросил император Цинпин.
И тогда Цзюнь Хуайлан увидел, как евнух ввел Сюэ Яня. Тот шел с пустыми руками, направляясь прямо к возвышению, чтобы отдать поклон императору Цинпину.
Император не позволил ему подняться и сразу же задал вопрос:
— Где стрелы?
Каждый год в Праздник середины осени на дворцовом пиру отпрысков знатных семей заставляли состязаться в бросании стрел в сосуд, используя этот набор. Когда-то император Цинпин учредил те стрелы в качестве награды, чтобы подчеркнуть свое внимание к учебе принцев и побудить их к усердию, однако правила состязания оставались неизменными.
Цзюнь Хуайлан знал, что те стрелы давно разбиты.
Непонятно почему, но его взгляд случайно упал на стоявшего позади Сюэ Яня маленького евнуха. Лицо того побелело как мел, а ноги крупно дрожали. Парню не повезло: его приставили прислуживать Сюэ Яню, а те, кто третировал Сюэ Яня, неизменно срывали зло и на его слугах.
Сюэ Янь все-таки оставался принцем, а вот евнух — нет, его жизнь стоила не больше травинки.
Цзюнь Хуайлан неожиданно подумал о том, что стал свидетелем этой сцены; но дело касалось Сюэ Яня, и промолчи он — это выглядело бы вполне естественным, теперь же он своими руками обрекает на гибель ни в чем не повинного человека.
С усилием он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.
Если он вмешается — это проявление слепой женской мягкосердечности, предательство памяти всех его родных, страдавших из-за Сюэ Яня; если промолчит — ему придется воочию наблюдать смерть человека, к которой он будет причастен самым прямым образом...
И в этот миг он вдруг расслышал голос Сюэ Яня.
Ровный и сдержанный, еще по-юношески чистый и звонкий голос, на удивление приятный на слух.
— Этот сын по неосторожности повредил стрелы. Никто другой в этом не виновен, и я прошу Отца предать меня наказанию, — произнес он.
http://bllate.org/book/39980/5069148
Готово:
