Столица в марте всё ещё хранила сырость и прохладу ранней весны. Утром выходить из дома приходилось в пальто, иначе можно было легко простудиться и захлопать носом от холода. Однако студенты Кинематографического института Шэнцзин совсем не боялись этого зябкого ветра — облачённые в легкие спортивные костюмы, они вовсю носились по большому школьному стадиону, не жалея сил и обливаясь потом.
— Чэн Сяндун, давай! Чэн Сяндун, ты лучший! Чэн Сяндун, первое место!
Стоило участникам забега на сто метров выстроиться на стартовой линии, как с трибун донеслись восторженные визги.
Чэн Сяндун уголки губ приподнял, скосил глаза на тех самых восторженных мальчишек и девчонок, приложил два пальца к губам, изображая воздушный поцелуй, а затем уперся ногами в стартовые колодки, готовясь к рывку.
— На старт! Внимание!
Девять атлетов подались назад, выставив тазы вверх, и над трибунами прокатилась новая волна восторженных криков.
— Ай-яй-яй-яй-яй! Я сейчас упаду в обморок!
— Какая упругая попа, просто секс!
— Ниже шеи сплошные ноги!
— Мой бог, мой муж послал мне воздушный поцелуй! Быстро, быстро держите меня, я сейчас умру от счастья!
Раздался хлопок, грянул стартовый пистолет.
Девять бегунов со свистом сорвались с места, и Чэн Сяндун под непрекращающиеся визги своих маленьких фанаток на трибунах стремительно помчался к финишной прямой.
Скорость была настолько великой, что, пересекая черту, он по инерции пробежал ещё добрый десяток метров, прежде чем смог затормозить.
— Сяндяун, опять первый. Сам подумай, если ты каждый год занимаешься только тем, что берёшь золото, каково остальным жить?
В их киноинституте действовала непрерывная система обучения: старшая школа и университет были объединены, в общей сложности выходило целых восемь лет. При желании продолжить углубленное обучение можно было и дальше сдавать экзамены на магистра или доктора наук. Проще говоря, стоило тебе однажды поступить в Кинематографический институт Шэнцзин, как вся твоя юность проходила в стенах этого кампуса.
— Точно! Первое место на стометровке, первое на четырёхстах, на полутора тысячах — снова первое! Ты вообще зачем на актёра учишься? Шёл бы сразу в национальную сборную! Тебе не надоело каждый год собственные рекорды обновлять?
Чэн Сяндун задрал бровь, улыбаясь донельзя ослепительно:
— Завидуете? Ревнуете? Тц-тц-тц, посмотрите на себя. С чего это брат решил податься в актёры? Да потому что брат... чертовски хорош собой!
С этими словами он ладонью смахнул со лба пот, махнул рукой в сторону трибун, мгновенно вызвав новую бурю экстатических криков.
— А-а-а-а-а!
— Вот так-то! — Чэн Сяндун расплылся в улыбке, закинул руки на плечи двум скривившимся соседям по комнате и увлёк их за собой назад. — Не сердитесь, уродиться некрасивыми — это не ваша вина. Пошли, брат угощает, заказывайте что душе угодно. Только имейте в виду: бюджет ограничен девятнадцати юанями за безлимитный мини-хого у ворот академии.
Оба скривились. Вот же скряга, неужели даже на вариант за двадцать девять юаней разориться не может?
Дешёвый буфет с мини-хого за девятнадцать юаней располагался всего метрах в тридцати от главного входа в институт. Вся та улица была забита закусочными, которые дни напролёт оккупировали студенты.
Заведение работало уже не первый год: пусть тесным оно было и насчитывало всего пять столиков, зато славилось необычайно наваристым и ароматным бульоном, да и цены держало низкие, что делало его идеальным пристанищем для вечно испытывающих нехватку денег студентов. Чэн Сяндун, привыкший к острой пище, неизменно заказывал тройной бульон, а уж в такую зябкую погоду навернуть горячего супу — что может быть лучше?
— Хозяйка, три порции! — гаркнул он, откинув плотную хлопчатобумажную занавеску на входе, но стоило ему разглядеть, что внутри всё забито битком, как следующая фраза — два тройных и один острый — застряла у него в горле.
— чёрт возьми, с чего тут столько народу?
Протиснувшийся следом за ним Фан Вэньхао, окинув взглядом обстановку, тоже слегка растерялся:
— Сяндяун, может, поищем другое место?
Чэн Сяндун бегло оглядел сидящих за столиками посетителей, приподнял бровь и кивнул в угол:
— Какое ещё другое? Вон же свободные места есть.
Оба посмотрели в указанном направлении и увидели, что за маленьким квадратным столиком в самом углу друг напротив друга сидят двое.
— Э? Да это же Деревяшка! — Фан Вэньхао подлетел к нему и шлёпнул Хань Цзяму по плечу. — Ты когда вернулся? И в общежитие даже не заглянул.
Хань Цзяму от неожиданности вздрогнул, повернулся к нему, а затем перевёл взгляд чуть дальше и, заметив Чэн Сяндуна, явно на секунду замер:
— Только что приехал, я ещё даже в ворота кампуса не заходил.
— Отлично, как раз сообразим один столик, потеснится малость народ, — весело ухмыльнулся Чэн Сяндун, подходя ближе, и, бросив взгляд на сидевшего напротив Хань Цзяму парня, поинтересовался: — Эй, это же наш младшекурсник? Деревяшка, ты его знаешь?
В глазах Хань Цзяму на мгновенье мелькнуло что-то неестественное, но тут же исчезло, и он кивнул:
— Это мой сосед, Лю Лэ.
— Здравствуйте, старшие товарищи! Я Лю Лэ, первокурсник актёрского факультета. Старший Чэн, я был вашим фанатом ещё со школы, я пересмотрел все молодёжные сериалы с вашим участием! — оживлённо выпалил Лю Лэ, глядя на Чэн Сяндуна сияющими глазами.
Чэн Сяндун приподнял брови, уголки его рта изогнулись ещё круче. Он легонько толкнул Хань Цзяму, призывая того подвинуться, притянул к себе треугольный табурет и уселся:
— Автограф нужен?
— Да! — Лю Лэ торопливо развернулся, достал из рюкзака блокнот и положил на стол, но, как ни шарил по карманам, ручку найти так и не смог.
Чэн Сяндун без церемоний сунул руку за пазуху Хань Цзяму и, шаря там, произнес:
— Твой братец Цзяму сто процентов носит с собой перьевую ручку. Видишь? Я же говорил.
Вытащив ручку наружу, он лукаво подмигнул явно недовольному Хань Цзяму, невероятно довольный собой.Хань Цзяму нахмурился, поджал губы и помрачнел — он искренне не выносил подобный характер Чэн Сяндуна! Обычно тот только и делал, что выглядел разгильдяем, на лекциях бессовестно дрых, а пользуясь смазливой мордашкой, флиртовал со всеми подряд и пускал пыль в глаза. Сколько парней и девчонок в университете болтали, будто они с Чэн Сяндуном крутят шашни, но тот даже и не думал опровергать эти слухи — с первого взгляда было ясно, что человек он несерьезный!
Фан Вэньхао и Лю Чэньгуан заметили мрачное выражение лица Хань Цзяму и, переглянувшись, промолчали. Они вчетвером жили в одной комнате, и Чэн Сяндун вечно то и дело норовил задеть Хань Цзяму. Они уже давным-давно привыкли к их привычному состоянию: один скалется вовсю, а у второго лицо такое холодное, что с него ледяная крошка сыпется.
Вжик-вжик-вжик — пара росчерков пером, и подпись в стиле современного искусства стала похожа на заклинание, начертанное демоном: пришлось бы полдня просидеть, пытаясь разобрать, что за иероглифы тут выведены.
— Сяндун… — уголки рта Лю Чэньгуана судорожно задергались.
Как раз в этот момент хозяйка заведения вынесла кипящий котелок с бульоном, и он, подвинувшись в сторону, протянул руку за блокнотом, чтобы всмотреться повнимательнее:
— Где тут Чэн, а где Сян?
Фан Вэньхао перехватил блокнот и протянул его Лю Лэ, который сидел с видом щенка, ждущего косточку, а заодно легонько толкнул того локтем в бок:
— Ступай-ступай, чего ты понимаешь! Это же работа мастера, разве не видишь, что все звезды так расписываются?
Лю Лэ прижал блокнот к груди с таким благоговейным видом, будто собрался молиться на эту подпись, и лишь спустя долго-долго захлопнул тетрадку и убрал ее в сумку.
— Старший товарищ, а вы не могли бы научить меня актерскому мастерству? Мне кажется, вы играете просто потрясающе — вживаетесь в любой образ так живо и выразительно!
Чэн Сяндун зачерпнул ложкой немного бульона и сначала отпил глоток. Осташись весьма доволен насыщенным и ароматным вкусом, он прищурился и с улыбкой произвел:
— Без проблем. Только ты ведь раньше не на актерском учился? Честно говоря, я тебя на нашем факультете не припомню.
И дело было не только в студентах-бакалаврах — он в лицо знал почти всех учащихся старшеклассников из актерского класса! И немудрено: кто, если не он, считался главной знаменитостью академии, к тому же преподаватели то и дело привлекали его для проведения открытых уроков у младших курсов? Ах, ничего не попишешь, красавцам вечно не сидится на месте.
Лю Лэ воодушевился еще сильнее и задорно закивал:
— Вообще-то я учился на звукорежиссера, но, увидев, как играет старший товарищ, взял и перевелся на актерское! Старший товарищ, как думаете, у меня получится? Я…
— Ешь давай, — холодно бросил Хань Цзяму, обрывая его на полуслове.
Лю Лэ протянул короткое «о», надул губы и поднял палочки, однако всё равно то и дело украдкой косился на Чэн Сяндуна.
Чэн Сяндун же не переставал улыбаться, совершенно не обращая внимания на чужие взгляды. Он протянул хозяйке заполненный бланк с заказом и, поблагодарив ее, повернулся к первокурснику:
— Ты выглядишь весьма миловидно, так что с учебой на актерском проблем не возникнет.
— Правда? — Лю Лэ расплылся в улыбке и уже хотел что-то добавить, но, заметив, как Хань Цзяму в упор сверлит его взглядом, мгновенно захлопнул рот и послушно уткнулся в тарелку.
Чэн Сяндун искоса глянул на него, и его улыбка слегка похолодела:
— Деревянный ты чурбан, а не сосед! Тебе не кажется, что ты слишком уж возомнил себя старшим братом? Даже рта парню раскрыть не даешь.
— Не разговаривай во время еды, не ешь во время разговора. У него желудок слабый — если болтать за обедом, наглотаешься воздуха и начнется спазм, — с этими словами Хань Цзяму выловил из своего мини-хот-пота фаршированный рыбный шарик и положил в чашку Лю Лэ, а затем подкинул ему еще несколько ломтиков готовой говядины.
Лю Лэ, казалось, давно привык к подобной заботе: он даже не поблагодарил соседа и просто принялся за еду.
Чэн Сяндун чуть прищурился и бросил в котелок зелень, чтобы слегка обварить ее.
— Сяндун, ты в последнее время совсем мало ешь, — заметили они.
В личных котелках Лю Чэньгуана и Фан Вэньхао горой лежало мясо, в то время как в котелке Чэн Сяндуна одиноко плавали пара кусочков корня лотоса и несколько стеблей эноки. О мясе и речи не было — даже от шариков не осталось и следа.
Чэн Сяндун скривил скорбную физиономию, погладил себя по смазливой щеке, тяжело вздохнул и жалостливо протянул:
— Я бы и сам рад поесть мяса, да только в веб-драме, которую я недавно подписал, условие — похудеть…
С этими словами он нахмурился и пробормотал себе под нос:
— Похудеть… стать пассивчиком… твою мать, старая карга меня подставила!
Только сейчас до него дошло, в чем дело!
Под удивленными взглядами остальных он вытащил телефон и позвонил режиссеру-сценаристке. Как только вызов прошел, он сходу выпалил:
— Ты что, издеваешься надо мной?
— Сяндун, милый, я занята, говори быстрее, если есть что сказать.
— Ты рехнулась меня на диету сажать?! Я ведь сценарий толком не читал только потому, что ты мне родной человек, а ты решила подставить меня?
Поняв, как его провели, Чэн Сяндун зачерпнул палочками щедрую порцию мяса, швырнул ее в бульон и фыркнул:
— Сразу говорю: сниматься не буду, ни за что не соглашусь!
На другом конце провода Чэн Сянбэй с досадой нахмурилась, сделала знак сидевшей рядом помощнице выйти за дверь и лишь после этого заговорила:
— Сяндун, ты же мне слово дал! Если вздумаешь отпираться, смотри, я всё матушке раскатлю!
— Ха-ха, давай, стучи! И сюжет сценария ей перескажи слово в слово — посмотрим, вышвырнет ли она тебя после этого из дома.
Чэн Сяндун сбросил вызов, фыркнул и, заметив, что четыре пары глаз с любопытством смотрят на него, беспечно пожал плечами:
— Моя сестрица собралась снимать веб-драму в жанре… ну, вы знаете, — он склонил голову набок, и на его лице заиграла чертовски соблазнительная улыбка. — Знаете ведь, что такое бэнкэй? Ну, это когда двое мужиков занимаются всякими нежностями~
Левую руку он сложил в полусжатый кулак, а указательным пальцем правой совершил возвратно-поступательные движения в образованном ей отверстии.
Даже проделывая столь пошлый жест, его красивое лицо оставалось невероятно привлекательным.
Однако выражения лиц четырех парней за столом резко разделились.
Фан Вэньхао и Лю Чэньгуан, давно привыкшие к подобным выходкам друга, громогласно расхохотались.
Лицо Лю Лэ залилось густой краской до самых ушей.
А Хань Цзяму лишь нахмурился пуще прежнего, с открытым презрением глядя на собеседника.
— Нельзя ли перестать нести подобную мерзость во время еды?
Чэн Сяндун приподнял правую бровь, легко усмехнулся, наклонился к самому его уху и с ехидной мягкостью прошептал:
— Тошно от мерзости? Тогда нечего о таком помышлять.
http://bllate.org/book/39725/5033033
Готово: