Глава 1. Дорогая, давай сгнием вместе в этой весне.
Как же больно.
В затуманенном от боли и удушья мозге осталось лишь первобытное стремление выжить. Человек в луже крови тщетно сопротивлялся, а на дне вечно мрачных зрачков запечатлелось горе, куда более глубокое, чем простая скорбь.
Бум.
Она сорвалась с длинной лестницы, и её голова с размаху ударилась о мраморный пол. А та, кто стала причиной всего этого, смотрела на неё свысока — с отстранённым выражением лица и холодным, равнодушным взглядом.
Словно несчастная бабочка, думала Гу Минлай, голубая морфо. Ощущение разрезаемой плоти не казалось чем-то особенно противным, на ощупь это мало чем отличалось от её собственной коллекции бабочек: хрупкий скелет, ткани, причудливое переплетение прожилок... Красная и чёрная кровь двусмысленно сплелись воедино, оставляя следы насилия в тот момент, когда сорвалось лезвие.
— Не бойся, это скоро пройдет, — медленно приблизившись, она опустилась рядом. — Очень больно? Когда ты сбросила меня со скалы, было так же больно.
Больно?
Глядя на перекошенное от ненависти лицо, Чу Цзинте немного прояснила сознание.
— Ты... — с трудом кашлянув, прохрипела она. — Ты когда-нибудь убивала бабочек?
Женщина слегка дрогнула кончиками пальцев.
— Прекрасных, молчаливых, неспособных даже на резкий стон. Бабочек. Острый клинок вонзается в брюшко, и брызги крови летят тебе на лицо — прямо как у меня.
— А человеческое сердце обычно располагается между вторым и третьим рёбрами. — Она пристально вгляделась в глаза Гу Минлай. — Это самое уязвимое и в то же время самое мягкое место в человеке.
— Тебе кто-нибудь говорил? Когда ты убиваешь людей, твоё выражение лица точно такое же, как при убийстве бабочки.
Отравление, падение с высоты, удушение водой... Чу Цзинте умирала в её руках раз за разом. Она была бабочкой, которую вырастила Гу Минлай: бабочкой, питавшей свои сладкие плоть и кровь любовью. Бабочкой, которая даже перед самой смертью целовала линии на ладони хозяйки.
Захват. Захват. Чёртов захват.
Она была готова расхохотаться в голос, а кровь сочилась отовсюду: из носоглотки, горла, ушей... Она почти превратилась в багрового монстра, но при этом кривила губы в безумной улыбке, а пятна на шее делали её похожей на призрака, погибшего на улице:
— Скажи мне, Гу Минлай...
Ты хоть капельку любила меня?
Любовь?
— Чу Цзинте, тебе двадцать восемь лет, — женщина хромая уселась рядом с ней. — Почему ты, дожив до двадцати, погибая от моих рук, всё ещё веришь, что любовь способна решить любые проблемы?
— Потому что, если в этом нет любви, значит, всё обречено.
Ублюдина. Дешёвая самонадеянность, мусорная самоуверенность. Ты ведь абсолютно ничего не понимаешь. Гу Минлай до боли ненавидела детскость этой девчонки: двадцативосьмилетняя Чу Цзинте была просто дурой, раз перед лицом смерти продолжала верить в эти избитые сказки...
— Я никогда не думала, что отдам кому-то своё сердце и душу, и уж тем-более не смела надеяться на чьё-либо милосердие. По правде говоря, до встречи с тобой я даже не подозревала, что могу превратиться в дурочку, разбивающую сердце из-за любви десятки тысяч раз.
Девушка пару раз кашлянула и снова повернула к ней голову:
— Так что моя дорогая, жестокая старшая сестра...
Этот ад слишком долог и холоден, в одиночку его конец не осилить.
— Ты ведь не захочешь, чтобы мне было одиноко, правда?
Зрачки Гу Минлай сузились. В призрачном свете ламп она вдруг с ужасом осознала, что вокруг откуда-то начал разгораться огонь:
— Ты!
— Тсс, Лай-лай. Я ведь люблю тебя.
Подожди, дура, что ты собралась делать — Грохот!
В тот момент, когда рухнула люстра, она инстинктивно закрыла глаза. Её губы шевелились, словно она пыталась сказать что-то ещё, но тут чужой голос отчетливо произнес:
— Дорогая...
Бабочка влюбилась в безумца.
— Давай сгнием вместе в этой весне.
— Бабочка убила безумца.
[Дзынь! Обнаружена смерть цели миссии, задание провалено.]
Белые стены, белое пространство.
Чу Цзинте открыла глаза.
[4136.]
Слои тумана бесшумно расступились, и через мгновение белая птица заговорила человеческим голосом: [Ты как?]
Девушка молча перевела взгляд. Растрёпанные перья на хвосте птички забавно топорщились у её уха, напоминая шерсть на загривке какого-то псового.
...Какая послушная.
Сердце Системы невольно смягчилось, и в конце концов оно успокаивающе потёрлось о её лоб: [Всё закончилось, А-Чу.]
Только тогда Чу Цзинте пришла в себя. Боль от пронзённого тела казалось всё ещё жила в её сознании, и она машинально коснулась груди — хорошо, сердце ровно билось, её жизни ничто не угрожало. Всё действительно закончилось? Запоздалая горечь вновь подкатила к горлу, когда она посмотрела на слово «провал», будто намазанное алой кровью.
— Какая это по счёту?
[...Девяносто девятая.]
Она закрыла лицо руками. Бессильно уместившись на мягком, сливающемся с небесами бирюзовом просторе, который Системное пространство по её желанию превратило в бескрайнее море, она чувствовала, как неглубокая рябь едва скрывает лодыжки, а стоило прилечь — вода как раз доходила до рта и носа...
Избитый сюжет «сначала свадьба, потом любовь», мучительные любовные треугольники на замену. Она играла роль, согласно указаниям сценария, унижала и дразнила её, но в конце концов... Ах, небеса заставили её влюбиться.
Помилуйте, банальные сопливые романы уже вышли из моды.
[Не хочешь попробовать ещё раз? Как только задание будет выполнено, сможешь вернуться домой... Учитывая твои особые обстоятельства, руководство даже специально выделило Золотой палец.]
Она смахнула капли воды с переносицы:
— Что?
[«Слепой ящик амплуа» сверхвысокой крутизны. Хотя и непонятно, для чего он конкретно нужен, но всё-таки это вспомогательный чит уровня А — всё ещё не хочешь попробовать?]
Чу Цзинте не ответила, её вечно терзало подозрение, что она угодила в западню, где с каждой новой неудачей у неё отнимали что-то своё: например, индивидуальность, дерзость, былые высокомерие и бунтарский нрав... А затем она открыла глаза.
— Ладно. Домой, значит.
— В последний раз, Люлю. Я хочу домой.
Гу Минлай...
— Сжалься надо мной, хоть разок.
Ослепительный дневной свет пробивался сквозь щель в занавеске.
http://bllate.org/book/39713/5032073
Готово:
