Врач, лечивший Мин Ци, внутренне вздрогнул, широко раскрыл глаза и прикрикнул:
— Плохо! Он прикусил язык, скорее остановите его!
Вэнь Янь тут же нахмурился, не раздумывая ни секунды, подался вперед и зажал щеки Мин Ци, заставляя его разомкнуть зубы. Затем он сунул тигровое устье своей левой руки прямо в рот Мин Ци. В этот момент Мин Ци уже потерял сознание от боли и вцепился зубами в то, что оказалось во рту, действуя исключительно на инстинктах. Следы от зубов глубоко вонзились в кожу между большим и указательным пальцами, прорвав её, и оттуда тут же хлынула кровь. Вэнь Янь глухо застонал, но стерпел и не стал выдёргивать руку.
— Господин! — Цзинь У сделал шаг вперед и в испуге воскликнул. — Это же рука, которой вы пишете стихи и создаёте картины, она бесценна! Как вы можете позволить какому-то злодею калечить её!
— Отойдите, засуньте ему в рот его собственную вонючую тряпку, которую носит несколько дней, эффект будет тот же, — говоря это, Цзинь У стянул с собственной ноги смердящий носок, который не менял уже несколько суток, и сделал движение, будто собирается затолкать его Мин Ци в рот.
Однако Вэнь Янь не отступил, лишь бесстрашно бросил на него безразличный взгляд и приказал:
— Назад.
— Господин! — Цзинь У смотрел на непрерывно кровоточащую руку Вэнь Яня и, зажав вонючий носок в руках, смертельно тревожился.
На висках Вэнь Яня выступили мелкие капельки холодного потом, но, кроме бледности, на его лице не отразилось и тени боли — лишь когда лекарь полностью очистил гниющие раны на теле Мин Ци, наложил мазь и забинтовал их (быть может, порошок, сыпавшийся на рану, обладал обезболивающим эффектом), Мин Ци в беспамятстве сам разжал челюсти, и только тогда Вэнь Янь отдернул руку.
Теперь, помимо наружных повреждений Мин Ци, требовалось восстановить его истощенный внутренний запас сил. Закончив с перевязкой, лекарь вышел, чтобы составить рецепт и забрать отвары, и в комнате остались лишь трое.
Видя, что Мин Ци вырубился окончательно, Цзинь У перестал сдерживаться. Стоя возле Вэнь Яня, он забурчал:
— Господин, зачем вы ради этого злодея идете на такие жертвы? Вы что, и вправду влюбились в него, только потому что он смазливый лицом?
Вэнь Янь слегка нахмурился, бросив на Цзинь У косой взгляд, и тот немедленно умолк.
С чего бы ему влюбляться в негодяя, на чьей совести висят человеческие жизни? Просто раз уж они затеяли спектакль, играть его нужно до конца. Если не пожертвовать ради него хоть чем-то, то как заставить его полюбить себя и добровольно снять проклятие?
Когда лекарь приготовил отвар, Цзинь У услужливо перехватил у него пиалу. Напоив Мин Ци лекарством, они продолжили путь. Пока они все еще находились на территории Даинь, агенты из Цзиньивей могли настигнуть их в любую минуту, поэтому им требовалось как можно скорее убираться прочь. Вот пересекут границу Государства Тяньцюэ — тогда можно будет вздохнуть спокойно.
В дороге Мин Ци так и не приходил в сознание. Цзинь У был занят управлением повозкой, так что Вэнь Яню поневоле приходилось ухаживать за Мин Ци самостоятельно.
Если бы не крайняя нужда, он бы и пальцем не прикоснулся к Мин Ци. Такой жестокий мерзавец, поднявший руку даже на собственных родителей, в его глазах заслуживал не просто смерти — его мало было рассечь на тысячу кусков.
Но бедняга всё еще представлял ценность, а потому приходилось заботиться о нем со всей скрупулезностью, страшась, как бы с тем чего не случилось.
Когда Мин Ци очнулся, Вэнь Янь как раз протирал ему лицо. Шел уже десятый день пути; повозка покачивалась на дороге, и после пересечения границы Даинь спешить больше не было нужды.
Мин Ци почувствовал, как к его лицу прикасается что-то мягкое и горячее — это было невероятно приятно. Он медленно приоткрыл глаза, и его взгляд зафиксировался на лице Вэнь Яня. Тот сидел на краю топчана в лунно-белых одеждах, с наполовину собранными волосами, а выражение его лица было строгим и безмятежным.
Заметив, что Мин Ци очнулся, Вэнь Янь тут же просиял:
— Ты пришел в себя?
Лицо Мин Ци всё еще сохраняло бледность, но он одарил его улыбкой и уже собирался кивнуть, как Вэнь Янь подался вперед, заключил его в объятия и хрипло шепнул на ухо:
— Ты напугал меня до смерти. Ты пролежал без сознания целых десять дней, я уж думал, что больше никогда тебя не увижу...
Все те десять дней, пока Мин Ци был без сознания, Вэнь Янь не сидел сложа руки: он поручил Цзинь У разыскать трактаты об искусстве женщин управлять своими мужьями и в свободные минуты тщательно штудировал их.
Каждая строчка заставляла Вэнь Яня морщиться от отвращения. Называлось-то это красивыми словами об искусстве управления мужьями, а на деле представляло собой самое бесстыдное соблазнение.
Он — гордый Канцлер великой державы, выходец из семьи потомственных литераторов. Даже если бы он не пошел на госслужбу, в нем всё равно жила бы несгибаемая гордость ученого мужа. Разве подобало ему опускаться до столь грязных штучек? Но сейчас Гунсунь Цзинь опирался на армию и захватил власть, а взойдя на престол, не только забросил государственные дела, предаваясь разврату и песням под звуки флейт, но и силой отбирал чужих дочерей, без всякой меры взвинчивая налоги, отчего простой народ по всей стране изнемогал от страданий.
У него еще оставалось великое дело, которое нужно было завершить. Он еще не исполнил предсмертную волю покойного императора и не отыскал единственного наследника крови дракона, затерявшегося среди простого народа. Он должен возвести этого наследника на трон, помочь ему править Поднебесной так, чтобы люди жили в мире и покое. Он обязан выжить, выжить любой ценой...
А раз так, то даже самые мерзкие методы придется пустить в ход.
К счастью, эти приемы требовалось применять не к честной девушке из благородной семьи, а к злодею, убившему собственного отца и мать. А потому, как бы ни противилось этому его сердце, чувство вины было практически равно нулю.
Стоит лишь притворяться три месяца, влюбить в себя этого негодяя, получить антидот — и он тотчас велит Цзинь У прикончить мерзавца, чтобы отомстить за его безвинно убиенных родителей. И с той минуты ни одна живая душа не узнает об этом позорном эпизоде в его биографии.
Минуло уже больше десяти дней, времени оставалось в обрез. Ему нужно было торопиться и заставить этого негодяя полюбить его.
Легкий аромат древесной смолы витал в воздухе. Для Мин Ци этот запах был неизменно теплым. В те дни Мин Ци еще понятия не имел, что такое сердечная привязанность: с тринадцати лет его заперли в свинарнике, и целых пять лет никто не учил его чувствовать. А до той поры, пока были живы его мать и отец, они общались с ним исключительно с помощью побоев и брани, так что многие понятные простым людям истины и эмоции оставались для Мин Ци темным лесом.
Взять хотя бы тот случай, когда Вэнь Янь помогал ему мыться и велел снять одежду — он послушно разделся прямо перед ним, ничуть не смущаясь, словно не ведающий стыда малолетний ребенок.
Или как сейчас: Вэнь Янь обнимал его вовсе не от избытка чувств, а стремясь влюбить в себя. Но Мин Ци даже мысли не допускал о подобном подтексте — ему просто нравились объятия Вэнь Яня, нравился его запах. Эти объятия дарили ему невероятное чувство покоя, и эта симпатия не имела ничего общего с романтической любовью.
Он просто искренне любил самого Вэнь Яня.
Мин Ци приподнял руку, прижался ладонью к спине Вэнь Яня и выдохнул:
— А...
Заметив, что парень хочет что-то сказать, Вэнь Янь отстранился и выпрямился. Мин Ци с улыбкой поднял руку и принялся жестикулировать: «Мне уже намного лучше, не переживай...»
«Еще бы тебе не быть лучше после того, как я ухаживал за тобой дни и ночи напролет», — подумал про себя Вэнь Янь, однако в его глазах блеснули слезы. Он крепко-крепко сжал руку Мин Ци, будто боясь, что стоить ему разжать пальцы — и тот мгновенно растает:
— Вот и славно. Если бы с тобой что-то случилось, как бы я смотрел в глаза твоим родителям на том свете?
Услышав это, Мин Ци погрустнел, улыбка его увяла. Вэнь Янь явно не догадывался, что мать и отец вовсе не любили его. Единственным человеком на всем белом свете, кто хотел проявить к нему доброту, был стоявший перед ним Вэнь Янь. Мин Ци вовсе не собирался открывать ему правду: он страшился того, что узнай Вэнь Янь, как даже родные отец с матерью ненавидели его, он тоже перестанет относиться к нему хорошо.
Он — человек, которого никто не достоин любить.
Он знал, что Вэнь Янь подобрал его лишь из жалости, и боялся, что тот обнаружит страшную правду: от него отвернулись все вокруг.
Вэнь Янь в тот же миг заметил перемену в Мин Ци. Не понимая, с чего вдруг тот так помрачнел, он обеспокоенно спроил:
— Что с тобой?
Мин Ци покачал головой и уже хотел жестом объяснить, что всё в порядке, как вдруг боковым зрение заметил на тыльной стороне левой руки Вэнь Яня жуткий ряд запечатлевшихся следов от зубов. Рана была глубокой, мясо вывернулось наружу, обнажая белеющие кости.
Глаза Мин Ци мгновенно покраснели. В испуге он схватил Вэнь Яня за запястье и, сипло выдохнув, замахал руками:
— А...
«Твоя рука... что с ней?..»
Увиденная реакция чрезвычайно удовлетворила Вэнь Яня. Он намеренно не позволил врару залечить рану на руке: если бы её смазали мазью и перевязали, ничего бы не было видно. Только когда Мин Ци сам увидит это и испытает боль за него, он сможет проникнуться заботой и полюбить его.
Именно так гласил тот самый трактат об искусстве управления мужьями, популярный в народе. Похоже, этот шаг оказался верным.
С легкой улыбкой Вэнь Янь высвободил руку и небрежно бросил:
— Пустяки. Сам прикусил во сне, когда приснился кошмар. Ничего страшного, доберемся до места, покажемся лекарю и купим заживляющей мази.
Эти слова долетели до ушей Цзинь У, правившего повозкой снаружи, и тот немедленно возмутился:
— И вовсе он не прикусил себя во сне! Какой нормальный человек во сне может так искусать собственную руку?! Да это всё из-за того, что когда лекарь счищал с него гниющие ошметки плоти, Мин Ци от дикой боли потерял рассудок и вцепился зубами в собственный язык! Чтобы спасти его, хозяин сунул ему в рот руку! Хозяин — левша, он с детства привык писать стихи и рисовать левой рукой, а теперь эту прекрасную руку Мин Ци искусал вот до такого состояния! Даже если наложить мазь, вряд ли прежняя кожа вернет свою гладкость бараней шкурки!
— Мин Ци, чем ты собираешься расплачиваться с хозяином за этот долг?!
Вэнь Янь мысленно похвалил Цзинь У за отличную работу, однако лицо его похолодело, и он рявкнул в занавеску кареты:
— Цзинь У!
Снаружи тотчас воцарилась тишина.
Когда взгляд Вэнь Яня снова упал на лицо Мин Ци, тот уже заливался слезами. Он вцепился в запястье травмированной руки Вэнь Яня и, хрипло сипя, принялся отчаянно жестикулировать:
— А...
«Прости меня...»
Вэнь Янь предполагал, что этот злодей после услышанного наверняка испытает укоры совести, но он никак не ожидал, что тот расплачется столь горько. Удивившись в душе, он с улыбкой поднял руку, отер подушечками пальцев слезы с его щек и утешил:
— Ничего страшного, это всего лишь пустяковая рана, скоро всё заживет.
Мин Ци беззвучно плакал. Он вспомнил, как отец с матерью не раз твердили ему, что он — проклятие, исчадие беды, от которого все несчастья на свете. Тогда он просто молча выслушивал упреки: ему бывало больно, но слова не западали в душу.
Теперь же он поверил в это по-настоящему. Все те годы люди, ненавидевшие его и причинявшие ему боль, здравствовали и жили припеваючи, стоило же единственному человеку, пожелавшему проявить к нему доброту, приблизиться — как тот тут же пострадал.
И эту рану он нанес своими собственными руками.
Быть может, родители были правы с самого начала: он и впрямь проклятие, бедствие, из-за которого всякий прикоснувшийся к нему обречен на несчастье.
Если это так, то он предпочел бы, чтобы Вэнь Янь держался от него как можно дальше.
Потому что он любил Вэнь Яня и хотел, чтобы тот был в безопасности.
«На самом деле... отец с матерью совсем меня не любили. Они ненавидели меня точно так же, как и все остальные соплеменники из племени Мосо», — плача и улыбаясь одновременно, показывал Мин Ци жестами. «Ты ведь тоже... ненавидишь меня, да?»
http://bllate.org/book/39700/5030846
Готово:
