С какой стати почтенному наставнику расланиваться перед собственным старшим учеником?
Чэн Цянь и Хань Юань опешили, ничего не понимая. Преподобный же Мучунь, будто мало было путаницы, принялся пояснять:
— Да вы не берите в голову. Ваш старший шисюн и сам-то не великого ума. Да и бояться его нечего — держитесь с ним так же, как со мной.
Позвольте, а это еще что значит — «так же, как с наставником»?
Словом, Преподобному Мучуню без труда удалось превратить легкую растерянность в головах двух младших учеников в дремучую, беспросветную муть.
Миновав горные врата, они пошли на журчание воды, и вскоре навстречу им вышли несколько юных даотонов. Старшим на вид было лет семнадцать–восемнадцать, младшим — тринадцать–четырнадцать. Все как один пригожие да миловидные, словно золотые отроки с небесных картин; широкие рукава их одеяний трепетали без всякого ветра.
Нечего и говорить о Хань Юане, у которого от изумления отвисла челюсть, но даже Чэн Цянь, державшийся всю дорогу с пренебрежительной гордостью, вдруг почувствовал толику невольного смущения.
Спасаясь от этого укола ущербности, Чэн Цянь мгновенно выпрямился, вытянул струной спину и напустил на лицо холодную неприступность, надежно спрятав за ней и любопытство, и робкую неотесанность.
Старший из мальчиков, завидев Мучуня издалека, расплылся в улыбке еще до того, как подошел, и с совершенно свойской развязностью заговорил:
— Куда на этот раз занесла вас судьба, глава? Отчего вид такой, будто из спасшихся от голода? Ой, а это еще что за молодой господин? Откуда вы его выкрали?
Чэн Цянь мысленно разобрал это приветствие по косточкам, но так и не нашел в нем ни крупицы почтения. Даотон обращался к главе школы так, будто перед ним стоял не почтенный мастер, а какой-нибудь дядюшка Хань из соседней деревни.
Впрочем, Мучуня это ничуть не задело. На его физиономии даже просияла глуповатая ухмылка. Указав на Чэн Цяня и Хань Юаня, он произнес:
— Это мои новые ученики. Совсем еще несмышленые, так что присмотри за ними, обустрой.
— И куда их определить? — с улыбкой спросил даотон.
— Вот этого — в Южный дворец, — Мучунь небрежно махнул рукой в сторону Хань Юаня.
Затем он словно бы случайно опустил голову и встретился взглядом с Чэн Цянем. Мальчик смотрел на него снизу вверх. В его черных, с ясными белками выразительных глазах сквозила врожденная сдержанность, смешанная с едва уловимым страхом перед незнакомой обстановкой.
С дурашливого лица Преподобного Мучуня мгновенно слетела улыбка. Помолчав, он произнес неожиданно строгим, почти торжественным тоном:
— А Чэн Цяня отведи в Бяньтин.
«Бяньтин» вовсе не был беседкой — так называли уединенный, стоящий особняком небольшой дворик. С одной стороны вдоль ограды бесшумно струился ручей, с другой поднималась густая бамбуковая роща. Тишина здесь царила оглушительная.
Бамбуку, должно быть, минул не один десяток лет. Даже пролетающий ветерок, казалось, окрашивался в его изумрудные тона, отчего весь двор утопал в густой зелени, наводившей на мысли о суровом аскетизме.
У ворот висели две лампады — негаснущие лампы бессмертных. На них тоже были высечены талисманы, но куда более изысканные, чем «семейная реликвия» рода Чэн. Их мягкое, ровное свечение не колебалось от ветра и не дрожало от шагов. Лампы по обе стороны окаймляли дверную табличку с надписью «Цинъань» — «Чистота и Покой».
Почерк, похоже, принадлежал тому же мастеру, что вывел и название «Фуяо» у подножия горы.
Проводника Чэн Цяня звали Сюэцин. На вид ему было столько же лет, сколько и старшему брату Чэн Цяня, Да-лану. Ни высок, ни низок, ни плотен, ни худ, при близком рассмотрении довольно симпатичный, но с чересчур блеклыми чертами лица — самый незаметный среди даотонов. К тому же он отличался молчаливостью и, похоже, совершенно не стремился выпячивать себя.
— Это наша горная обитель Бяньтин, она же Обитель Чистоты и Покоя, — неторопливо объяснял Сюэцин. — Слышал, раньше здесь жил сам глава школы, но потом двор опустел, и какое-то время тут обустраивали трапезную для постов. Третий шишу знает, что такое трапезная?
Чэн Цянь, конечно, понятия не имел, но все же с независимым видом кивнул.
Следом за Сюэцином он вошел во двор. Посредине располагался небольшой пруд размером сажень на сажень. Внизу покоился поднос из черного вяза с вырезанными на нем талисманами — очевидно, закреплявшими конструкцию, поскольку вода в пруду замерла, не шелохнувшись.
Однако, подойдя ближе, Чэн Цянь с изумлением обнаружил, что перед ним вовсе не водоем, а редчайшей красоты огромный самоцвет.
Камень был не нефритом и не жадеитом. Холодный на ощупь, темно-зеленый с легким синеватым отливом, он дышал глубоким, леденящим покоем. Чэн Цянь отродясь не видовал подобных диковин и, хоть и старался не выглядеть деревенщиной, на мгновение замер, завороженный.
— Что это за штука — никто толком не знает, — молвил Сюэцин. — Мы зовем его Каменем Очищения Сердца. Наш глава где-то его раздобыл. Прежде, соблюдая пост, он часто садился на него и переписывал трактаты. С этим камнем во дворе даже летом царит прохлада.
Чэн Цянь не удержался и ткнул пальцем в явный талисман на вязовом подносе:
— Брат Сюэцин, а это заклинание для чего?
Сюэцин, кажется, не ожидал от него такой вежливости и на миг растерялся:
— Третий шишу, не смущайте меня... Это не заклинание.
Чэн Цянь бросил на него быстрый взгляд. Сюэцин к своему удивлению уловил в его глазах смущенное замешательство. Взгляд мальчика был удивительно красноречив — в сравнении со вторым подкидышем главы Чэн Цянь казался настоящим произведением искусства.
Сюэцин не знал, как это описать. Он видел, что мальчик вырос в бедности и вряд ли обучался грамоте, но тот изо всех сил пытался лепить из себя благородного мужа. Выходило пока неуклюже, с чужого плеча: каждый жест выверен, каждое движение натянуто, будто ребенок сам не понимал, какую личину ему следует носить при общении с людьми.
Проще говоря — манерничал. Притом без какой-либо понятной цели и образца для подражания.
Обычно жеманные люди вызывают лишь раздражение, пусть даже это ребенок. Но Сюэцина Чэн Цянь почему-то вовсе не раздражал. Напротив, в душе даотона проснулась неясная жалость к мальчугану.
Потому он ответил мягко и доходчиво:
— Третий шишу, Сюэцин — лишь нерадивый слуга, обязанность которого — заботиться о быте главы и младших господ. Искусство талисманов и заклинаний бесконечно велико и глубоко. Мы не знаем и малой его доли — так, пересказываем с чужих слов то, что случайно обронил глава. Если господину любопытно, лучше спросить у самого главы или у... вашего старшего шисюна.
Чэн Цянь чутко уловил оговорку «наш» и, вспомнил панибратское отношение даотонов к главе школы, окончательно запутался.
Сюэцин быстро ознакомил его с убранством Обители Чистоты и Покоя, помог смыть с дороги пыль, переодел в добротные, приличные одежды и, вычистив мальчика до блеска, снова вывел наружу.
Поддерживая невозмутимый вид, Чэн Цянь между делом стал расспрашивать Сюэцина, что за птица этот старший шисюн. Так он узнал, что шисюна зовут Янь Чжэнмин и происходит он из сказочно богатой семьи.
Насколько богатой? Здесь Чэн Цянь окончательно сбился с мысли. Как дитя бедноты, он понятия не имел о настоящем богатстве. Самым «зажиточным» человеком, которого он видел в своей жизни, был деревенский помещик Ван, в свои шестьдесят лет взявший третью наложницу. В представлении Чэн Цяня это являлось верхом роскоши.
Оказалось, когда Янь Чжэнмину исполнилось семь лет, он из-за какой-то вздорной мешанины сбежал из дома и попался на глаза их хитрюге... то есть дальновидному наставнику, обладателю поистине проницательного взора.
Старый профос, распустив свой трехдюймовый язык, умудрился завлечь в сектантские сети малолетнего господина, еще не ведавшего о коварстве этого мира, и сделать его своим старшим учеником.
Пропажа малолетнего барчука, разумеется, переполошила дом Янь. Приложив нечеловеческие усилия, родные наконец отыскали Янь Чжэнмина, успевшего вступить на скользкий путь. Но молодой господин Янь — то ли отравившись дурманящими речами Мучуня, то ли попросту не желая браться за ум — будто с ума сошел: наотрез отказался возвращаться домой и вознамерился остаться с наставником.
Разумеется, семья Янь не могла допустить, чтобы их избалованное чадо терпело лишения в бродячей шайке под видом подвижников. После долгих препирательств родные сдались и решили попросту взять всю школу на содержание — эдакий домашний театр, забава для любимого сыночка.
Школ и сектов в поднебесном мире совершенствования существовало великое множество, но подлинно праведных кланов или явных демонических обителей среди них насчитывались единицы. Основную же массу составляла всякая мелюзга да дикие, беспородные сборища.
Чэн Цянь мысленно пораскинул умом: раз школа Фуяо процветала под крылом щедрого покровителя и жила в сытости и покое, ее с полным правом можно было назвать «домашней птицей» среди прочих кланов.
Так он понял, что старший шисюн — не просто старший шисюн. Он сочетал в себе обязанности «кормильца всей школы», «золотого гуся главы» и «первого ученика Фуяо». Неудивительно, что он занимал главное место в клане, и перед ним вынужден был выслуживаться даже сам наставник.
Что же до самого обладателя этого высокого престола... Встретившись с ним лично, Чэн Цянь убедился, что перед ним редчайший, невиданный мот и мотыга.
Что до понятия «праздность и роскошь», то пятнадцатилетнему шисюну не хватало разве что опыта в разврате, а вот спеси, мотовства и лени в нем было с избытком.
Когда Преподобный Мучунь впервые привел умытых и причесанных младших учеников к молодому господину Янь, тот как раз причесывался. И вовсе не оттого, что старый глава потерял стыд и пришел без приглашения ни свет ни заря — просто старший шисюн расчесывал волосы по нескольку раз на дню.
К счастью, в силу юности плешивости он пока не опасался.
Правом прикасаться гребнем к шелковистым прядям старшего шисюна наделялись исключительно девицы. Не слишком молодые, но и не старые, безупречной красоты, пахнущие свежестью и изыском. Целыми днями они только и делали, что расчесывали ему волосы да воскуряли благовония. Руки их требовались мягкие, белые как нефрит, без единой мозоли, дабы не дай бог не испортить настроения господину.
Даотоны вроде Сюэцина изначально были дворовыми слугами семьи Янь, отобранными для горных нужд.
Слуг мужского пола моложавый барин к своей особе не подпускал — говаривали, будто он терпеть не мог мужчин за неуклюжесть и косорукость. Потому в его покоях прислуживали исключительно девицы, отчего во дворе царила вечная, пышная весна.
Перед тем как зайти, Чэн Цянь украдкой разглядывал козлиную бородку наставника и пришел к выводу: ее тоже только что тщательно расчесали.
По дороге Сюэцин обмолвился, будто Преподобный Мучунь поселил Чэн Цяня в Обители Чистоты и Покоя ради умиротворения духа. Чэн Цяню было неловко признавать, что дух его неупокоен, но теперь, глядя на табличку «Приют Нежностей» над дверью шисюна, он окончательно успокоился. С духом у него все в порядке — это наставник выжил из ума.
В это время Хань Юань, решив поупражняться в глупости, кокетливо спросил:
— Наставник, а что написано над дверью старшего шисюна?
Мучунь погладил бородку и прочел вслух. Хань Юань, хлопая глазами, тут же выпалил:
— Это чтобы шисюн был с нами понежнее?
Услышав это, Мучунь побледнел от ужаса и сглотнул:
— Тише ты! Не дай бог твои речи услышит старший шисюн!
Видя, как почтенный глава школы поджимает хвост словно побитый пес, Чэн Цянь и Хань Юань впервые в жизни оказались единодушны в мысли: «Пренебрежение долгом и моралью! Полнейшее попрание законов небес и земли!»
Переглянувшись, они прочитали на лицах друг друга одинаковое изумление и тут же синхронно подобрали хвосты, мгновенно постигнув главное искусство школы Фуяо — Искусство Поджатого Хвоста.
Впрочем, надо признать: когда Чэн Цянь впервые увидал старшего шисюна, он обомлел от его красоты.
Тот был еще совсем юн, но спеси и жеманства в нем накопилось на десятерых. На шисюне красовался халат из ослепительно белого шелка, расшитый невидимыми глазу узорами, проявлявшимися лишь при движении мягким переливом света. Он вальяжно восседал в резном кресле, подперев подбородок рукой, а его распущенные черные волосы ниспадали на плечи подобно пролитой туши.
Заслышав шаги, Янь Чжэнмин лениво приподнял веки. Уголки его глаз, длинные и изогнутые, словно росчерк туши, придали лицу капризное, надменное выражение. Завидев наставника, он даже не подумал подняться. Восседая в кресле, он неторопливо процедил:
— Наставник, вы снова соизволили отлучиться и приволокли с собой еще парочку непонятно кого?
Голос его, еще не потерявший юношеской звонкости, звучал с капризной ноткой, отчего было трудно разобрать, парень перед тобой или девица.
И ведь что поразительно — эта девичья капризность смотрелась на нем совершенно естественно, не вызывая ни капли отторжения.
Глава школы угодливо заулыбался, потирая руки:
— Э-э, познакомился. Это твой третий шиди, Чэн Цянь, а это четвертый — Хань Юань. Они совсем маленькие, глупые. Ты, как старший шисюн, помогай наставнику наставлять их на путь истинный.
Услышав имя «Хань Юань», Янь Чжэнмин дернул бровью, а щека его заметно дернулась. Он полуприкрыл глаза, милостиво одарив свежеиспеченного четвертого шиди быстрым взглядом, и тут же брезгливо отвернулся, будто осквернил свой взор.
— Хань Юань? — неторопливо переспросил старший шисюн, смакуя имя. — И впрямь, каков дуб, таково и имя. Выглядит так, будто его рождение — одна сплошная несправедливость.
Лицо Хань Юаня мгновенно позеленело.
Оставив его без внимания, Янь Чжэнмин перевел взгляд на Чэн Цяня:
— Эй, малец. Подойди-ка, дай на тебя глянуть.
http://bllate.org/book/39577/5103874
Готово:
