Чэн Цянь покорно поплёлся за преподобным Мучунем.
Даос выглядел тощим, как усохший корявый сук: тонкая шея едва удерживала гололепистую голову в съехавшей набок шапке. Он вёл мальчишку за руку, точь-в-точь бродячий балаганный зазывала, уводящий с собой вновь краденого подмастерья.
Внешне Чэн Цянь оставался ребёнком, но в груди его брезжили не по годам взрослые мысли.
Шёл он молча, однако не удержался и всё же бросил один-единственный взгляд назад.
Там, позади, осталась мать. За спиной у неё висела драная плетёнка с крепко спящим младшим братишкой, а сама она заливалась слезами, и лицо её расплывалось. Отец же стоял подле них, уставившись в землю. То ли вздыхал от горечи, то ли сгорал от стыда — так и не поднял глаз, обессиленно застыв серым, неприметным силуэтом.
Чэн Цянь без особой жалости отвёл взор. Неясное будущее простиралось перед ним беспросветной тьмой, а сухая, мозолистая ладонь учителя, которую он сжимал, до боли напоминала семейную реликвию дома Чэн — ту самую лампу. Называлась она гордо, с претензией на «негаснущую лампу бессмертного», вот только толку от неё было чуть: едва освещала пятачок земли под ногами. Так, красивое с виду, но совершенно бесполезное в жизни барахло.
Путешествовать вообще можно по-разному. Одно дело — «странствовать в поисках Дао», и совсем другое — «скитаться без цели».
Но то, как путешествовал Чэн Цянь в обществе своего нового наставника, не тянуло даже на жалкие скитания. Мало того что приходилось ночевать под открытым небом и перебиваться чем придется, так старый хрыч ещё и непрерывно забивал ему уши ахинеей и еретической чушью.
О совершенствовании и поисках бессмертия Чэн Цянь, конечно, кое-что слышал.
В прежние времена охотников постучать в двери бессмертия было хоть пруд пруди.
При прошлом императоре разного рода секты и кланы плодились, словно лягушки в дождевой луже. Всякие Чжаны, Ли и Ваны — стоит только семье разродиться лишним ртом, как его тут же через знакомых пристраивают в какую-нибудь «школу», чтобы выучил пару трюков вроде разбивания кирпичей об голову. А толку? Никто из них так ничего дельного и не достиг.
В те годы снадобья варили чаще, чем стряпали обед, а каноны зубрили охотнее, чем пахали землю. Настоящее учение забросили, зато по дорогам толпами шатались дармоеды и проходимцы.
Говорят, на пике этого безумия в каком-нибудь захудалом уезде на десять верст окрест можно было насчитать с два десятка «бессмертных обителей». Купит какой-нибудь проходимец у лавочника вшивый полуистлевший трактат и уже объявляет себя главой школы, загребая медяки с доверчивых дураков.
Если бы все эти дельцы и впрямь вознеслись на небеса, Южным Небесным Вратам точно не хватило бы места для такой оравы аферистов.
Даже лесные разбойники не упустили выгоды: переименовали свои «Логова Черного Тигра» да «Шайки Голодных Волков» в какие-нибудь «Обители Чистого Ветра» да «Храмы Таинственного Сердца». Прежде чем грабить путников, они сначала устраивали представления с фокусами — то в кипящее масло руки суют, то огнем изо рта пыхают, приводя жертв в такой ужас, что те сами отдавали кошельки.
Прежний государь вырос в военных лагерях, был крут нравом и церемониться не любил. Видя, как страна погружается в дурман, он рассудил: если так пойдет и дальше, Поднебесная просто развалится. И издал указ: переловить всех этих «богов» да «бессмертных», настоящих и фальшивых, и отправить рядовыми в армию.
Но не успел документ покинуть дворцовые ворота, как слухи дошли до придворных. Сановники перепугались до смерти. Среди ночи, выскочив из-под одеял, они со всех ног помчались к императорскому дворцу. Выстроились перед тронным залом вереницей — мелкие чиновники впереди, вельможи позади — и вознамерились по очереди разбивать себе головы о дворцовые колонны. Лишь бы смертью доказать свою верность и не дать государю прогневать истинных бессмертных!
Император, конечно, не мог позволить цвету нации перебить себе черепа, да и расписные драконьи колонны было жалко.
Делать нечего, пришлось императору отменить указ. На следующий же день он велел Астрономической Службе учредить особое Ведомство Небесного Развития под прямым надзором главного астронома. Привлекли туда пару-тройку настоящих даосов и постановили: отныне любой секте, крупной или малой, надлежит проходить проверку. Лишь получив от Ведомства официальную железную грамоту, школа имела право набирать учеников. Самовольное же основание кланов строго воспрещалось.
Впрочем, Поднебесная велика, границы её бескрайни, а уследить за всем невозможно. Местные власти и с обычными разбойниками справиться не могли, куда им до контроля за «бессмертными»!
Настоящим даосским обителям до императорских указов не было никакого дела — они жили по своим законам. Шарлатаны слегка притихли, но не сильно: фальшивую грамоту при желании достать не так уж трудно.
И все же старания прошлого государя не прошли даром. После серии чисток пыл народа поутих. К тому же люди видели, что никто из местных знахарей так и не взмыл в небеса. Со временем все вернулись к привычным делам: кто к плугу, кто к овцам, а мечты о бессмертии поблекли.
Нынешний же император, взойдя на престол, и вовсе решил не будоражить умы. К бродячим пройдохам он относился сквозь пальцы: пока народ не жалуется, чиновники молчат.
Всю эту историю Чэн Цянь однажды слышал от старого студента-ученика. Потому в его глазах старик, ведущий его за руку, выглядел обычной сухой деревяшкой... Разве что этой деревяшке полагалось его кормить, так что особого почтения мальчик к нему не испытывал.
Деревяшка по имени Мучунь покрутил жидкие усишки и степенно изрек:
— Наша школа зовется «Фуяо». Малыш, ты знаешь, что означает «Фуяо»?
Старый студент-ученик подобные штуки люто ненавидел, и Чэн Цянь, выросший под его присмотром, перенял это пренебрежение. Но сейчас он умело изобразил на лице глубокое почтение.
Мучунь же наставительно поднял палец. И едва он это сделал, как ни с того ни с сего поднялся резкий вихрь. Он закружил по земле, подхватил сухую траву и взвил её к небу. Выжженную стебельчатую пыль озарила вспышка молнии, на мгновение ослепив мальчишку.
Эта демонстрация неведомого волшебства заставила Чэн Цяня ошеломленно разинуть рот.
Сам Мучунь, по правде говоря, вовсе не ожидал подобного эффекта и на секунду обомлел. Но, сообразив, что пустил пыль в глаза этому скрытному мальцу, тут же сориентировался и неспешно спрятал сухие ладони в рукава.
— «Когда великая птица Пэн устремляется в Северную Бездну, волны вздымаются на три тысячи верст, а сама она взмывает на девяносто тысяч верст на крыльях вихря-фуяо, улетая с полуденным дыханием...» — вальяжно затянул он. — Безликий и ничем не скованный, рассекающий ветры, он уходит в бездонную высь и пропадает в бескрайних просторах. Вот что такое «Фуяо». Понял?
Чэн Цянь, разумеется, ничего не понял. В его маленькой груди благоговение перед неведомой силой переплелось с привычным презрением к шарлатанству. В конце концов, проникшись к наставнику смесью скепсиса и трепета, он мысленно поставил Мучуня на одну полку с той самой разваливающейся лампой со стены своего дома и сбивчиво кивнул.
Мучунь довольный ухмыльнулся, собираясь продолжить проповедь, однако небеса решили иначе. Не успел он открыть рот, как его величавые речи развеялись по ветру. Раздался оглушительный грохот, и налетевший шквал моментально задушил их костер, обратив его в серый пепел. Вслед за этим вспыхнули молнии, и с запада, угрожающе рыча, надвинулась свинцовая туча.
Забыв об изображении великого старца, Мучунь заорал:
— Дело плохо, сейчас влупит ливень!
С этими словами он подскочил, одной рукой сгреб пожитки, другой подхватил Чэн Цяня и, поджав тощие, словно сухие жерди, ноги, припустил прочь утиным шагом.
Увы, непогода настигла их слишком быстро, и закосить под резвую птицу старику не удалось — оба вымокли до последней нитки.
Мучунь прижал Чэн Цяня к груди, накинул на него свое мокрое верхнее платье и, отдуваясь на бегу, запричитал:
— Ой, беда-беда! Ну и ливень! Куда же нам спрятаться?!
За всю свою жизнь Чэн Цянь перепробовал немало способов передвижения, но этот «конь» оказался самым тряским и болтливым из всех.
Рев бури и непрерывное причитание учителя слились в единый гул. Накрытый с головой учительским балахоном, мальчик ничего не видел вокруг, но чувствовал тонкий, едва уловимый древесный аромат, исходивший от ткани.
Учитель крепко прижимал его к себе, а второй рукой прикрывал его голову от хлынувших потоков. Костлявые ребра старика больно въедались в бок, однако сама эта защита и тепло были самыми настоящими.
И хотя этот общипанный петух только что бессовестно вешал ему лапшу на уши, Чэн Цянь неожиданно ощутил к нему невольное искреннее тепло.
Взглянув сквозь щель в одежде на промокающего до костей старика, Чэн Цянь впервые в жизни почувствовал себя ребенком, о котором кто-то заботится. Он замер, затаив дыхание, и про себя окончательно признал в нем учителя. А заодно решил: даже если этот старик насквозь лжив и набит шарлатанскими трюками, он всё ему прощает.
Наконец склепистый «конь» доставил своего всадника к полуразрушенному даосскому храму.
В прежние годы, когда власти разгоняли сомнительные секты, подобные обители бросали на произвол судьбы. Со временем они превратились в приют для бездомных сирот да проезжих путников, застигнутых непогодой.
Высунув голову из-под мышки Мучуня, Чэн Цянь столкнулся взглядом с истуканом, восседавшим на алтаре, и от неожиданности вздрогнул. Статуя, вылепленная из глины, выглядела жутковато: блинчатая рожа без малейшего намека на шею, два пучка волос на макушке, оплывшие щеки с ярко-алыми кругами румянца и огромная пасть, расплывшаяся в оскале кривых зубов.
Заметил это безобразие и Мучунь. Он тут же заслонил глаза ученика сухой ладонью и возмущенно запричитал:
— Розовый кафтан да изумрудный балахон! Надо же додуматься до такого бесстыдства! И этакая срамная рожа смеет принимать здесь подношения! Неслыханно!
Чэн Цянь, в силу малолетства, толком ничего не понял, но проникся глубиной учительского гнева.
— Идущий по Пути должен блюсти чистоту и укрощать страсти, — наставительно произнес Мучунь. — Каждое слово и шаг должны быть исполнены достоинства. А это что? Нарядиться, словно балаганный скоморох! Где же уважение к устоям?
«Надо же, он и про устои знает...» — подумал Чэн Цянь с новым уважением.
Но тут до праведного даоса донесся тонкий, упоительный аромат жареного мяса, приплывший из глубины заброшенной обители.
Разговоры о чистоте и воздержании мгновенно утихли. Горло Мучуня судорожно дернулось. С сомнительным выражением лица он увлек Чэн Цяня за срамного истукана и увидел за ним маленького оборвыша, годом-двумя старше его нового ученика.
Мальчишка вырыл прямо в земляном полу ямку и запек там упитанную курицу в глине. Едва он разбил подсохшую корку, как по храму разнеслась волна восхитительного духа.
Мучунь снова сглотнул слюну.
Если человек иссох до состояния скелета, то скрыть голодные позывы становится непростой задачей — тощая шея выдает владельца с головой.
Преподобный Мучунь бережно спустил Чэн Цяня на землю и тут же лично продемонстрировал молодому поколению, как именно идущему по Пути следует «блюсти чистоту и порядок».
Перво-наперво старик вытер с лица дождевые капли, напустил на себя благочестивый вид истинного праведника и легкой, исполненной величия поступью направился к оборвышу. Поднявшись к нему, он осыпал ошеломленного мальчишку целым ворохом пышных речей, красочно расписывая далекие заморские обители, где золота — горы, а еды — завались.
Глаза маленького попрошайки округлились.
Оглядев заморыша с несоразмерно большой головой и тощим тельцем, Мучунь с еле скрываемым азартом завел:
— Я вижу, у тебя редчайший дар! В будущем ты сможешь взмывать в небеса и погружаться в бездну, тебя ждет великая судьба... Малыш, как твое имя?
Чэн Цянь почувствовал, как у него зачесались уши. Где-то он это уже слышал.
Маленький оборвыш, хоть и успел нахвататься уличной ушлости, все же был слишком мал. От речей даоса у него отвисла челюсть и из носа потекли сопли.
— Сяо Ху, — пробормотал он завороженно. — А прозвания не знаю.
— Тогда возьмешь мое, — подкрутил гордо узкую бородку Мучунь, с ходу утверждая узы наставничества. — И нареку я тебя Юань.
Таким образом, получилось имя — Хань Юань.
Чэн Цянь мысленно онемел.
Хань Юань... «Горчайшая обида». Ну надо же, какое светлое и благословенное имя!
Видно, учитель от голода совсем лишился ума. Взирая на сочную, поджаристую курицу, он уже плохо соображал, что плетет.
http://bllate.org/book/39577/5092599
Готово:
