Однажды Джону приснился сон.
Во сне он был шестилетним ребёнком, а стройный юноша держал его за руку, ведя за собой следом за взрослыми в мантиях по длинному-предлинному коридору Святого Храма.
Какая-то пташка опустилась на окно в самом конце коридора, склонила голову и с любопытством посмотрела на него, и Джон невольно остановился.
Тот юноша, что держал его за руку, заботливо остановился, опустился на одно колено, и тёплая рука легла ему на макушку.
— Не бойся, — сказал юноша. — Карлос, я здесь, не бойся.
— Куда мы идем? — тихо спросил ребёнок во сне.
— В Святой Храм. Ты будешь жить в Святом Храме, хорошо?
— Но я не хочу туда идти, я не хочу расставаться с вами.
Юноша мягко поцеловал ребёнка в лоб:
— Святой Храм — это то место, куда тебе должно идти, малыш. Ты рождён с даром Света, знаешь, что это такое?
Маленький Карлос покачал головой:
— Не знаю, но мама говорила, что это хорошо.
Юноша легко улыбнулся, и его тёмно-зелёные глаза, точь-в-точь как у маленького Карлоса, согнулись в полумесяцы.
Два брата из семьи Фларет были рождены с разницей в десять лет, но выглядели точь-в-точь как близнецы — редко встретишь братьев с такой большой разницей в возрасте, которые были бы настолько похожи.
Когда Карлосу исполнилось пять, отец преждевременно скончался. Старший брат, едва достигнувший пятнадцати лет, унаследовал его титул и на еще хрупких юношеских плечах в одиночку вынес на себе всю тяжесть огромного рода Фларет. А когда младшему исполнилось шесть, он собственной рукой, будучи главой семьи, отправил его в Святой Храм.
— Ты наша гордость, в будущем ты станешь великим человеком, и я, и мама будем гордиться тобой.
Ребёнок поднял голову, на его лице застыло выражение растерянности и недоумения:
— Но что, если я не стану великим человеком?
Умудрённый не по годам юный глава семьи улыбнулся и взъерошил пахнущие детским молоком мягкие волосы малыша:
— Тогда нам останется только любить тебя вечно.
Эти слова прозвучали словно заклинание, вмиг пронзившее все его сновидения.
Он резко открыл глаза. Ночник на прикроватной тумбе излучал мягкий свет, отбрасывая на его лицо длинные тени от ресниц и переносицы. Губы Джона внезапно шевельнулись, и он беззвучно произнёс имя: «Чак…»
Покинув Святой Храм, он однажды попытался навестить семью, однако взглянул на Усадьбу Фларет лишь издали, даже не переступив порог, и сразу ступил на путь одиноких странствий. Столько лет он скитался, то останавливаясь, то продолжая путь, и всякий раз, когда во сне к нему возвращались воспоминания, помимо Святого Храма, всё, о чём он мог вспомнить и по чему тосковал, была лишь Усадьба Фларет.
Но он никак не ожидал, что та давняя встреча окажется прощанием навсегда.
Он так и не успел вернуться, чтобы хоть разок взглянуть на маму и брата, так и не успел сказать им, что война окончилась, так и не успел… лично спросить у Чака: «Я ведь и вправду не стал великим человеком, я даже опозорил наш род, будешь ли ты по-прежнему любить меня, как и обещал?»
Однако прошла уже тысяча лет.
Джон протянул руку и закрыл глаза, но локоть задел лежавшую на тумбочке раскрытую книгу Краткая история до Барьера, которая открылась как раз на странице с именем «Карлос Фларет». На ней был изображен полуголый «культурист» с широкими плечами, на которых рельефно выделялись бугры мышц; остальное тело облачало в странные доспехи, а в руке он держал щит, донельзя похожий на сковороду.
Казалось, он каждую секунду готов ринуться в бой.
Джон скосил глаза на это изображение Карлоса, совершенно не соображая, как на него реагировать, и в конце концов смог лишь горько усмехнуться.
Это не я… — мысленно подумал он. — Всё, что здесь написано и нарисовано — это не я.
Это всего лишь персонаж выдуманной потомками истории, носящий имя «Карлос Фларет», которое давным-давно следовало предать забвению. Плоский, фальшивый… смехотворный.
Усадьбы Фларет давно уже нет, а Святой Храм превратился в туристическую достопримечательность, куда толпами ходят праздные зеваки. Все те, кого он помнил — и те, кого любил, и те, кого ненавидел, — затерялись в пыли истории, и в этом мире… никто даже не знает его подлинного имени.
Быть может, из-за глубокой ночи, а может, из-за физической слабости и усталости, в тот момент он ощутил невиданное прежде одиночество, со всей очевидностью осознав: здесь и вправду остался только он один.
Это чувство походило на то, будто кто-то тупым ножом соскабливал с него кости, не давая сомкнуть глаз.
Джон… Карлос медленно свернулся калачиком, ложась на бок, и с бесстрастным лицом уставился открытыми глазами в мягкий свет лампы, устремив взгляд в пустую темноту на какую-то невидимую точку.
Его лицо, в дневное время всегда казавшееся полным жизни, словно у него находилось бесчисленное множество забавных историй для разговоров и поводов для улыбок, вновь стало бледным и пустым, как во время беспамятства, и лишь глаза оставались глубокими, как омуты.
Его жизнь не казалась долгой по меркам большинства людей в этом мире, но ему выпало пережить немало страданий. И всё же он неизменно верил, что однажды эти муки пройдут — стоит лишь перетерпеть, не смыкая глаз, как обязательно случится что-то хорошее и всё постепенно наладится.
Так говорил старший брат Чак, каждый вечер укладывая его спать вскоре после смерти отца. На протяжении двадцати с лишним лет Карлос безоговорочно верил в это, а теперь вдруг засомневался.
Он вспомнил шумные улицы, радостные толпы, густую праздничную атмосферу и все те диковинные, манящие вещи, зная, что всё это и есть те самые «хорошие вещи», о которых толковал Чак. Но когда весь этот галдеж затихал и мрак поглощал любые краски, ему всё равно приходилось таращить глаза во тьму, тонущую в воспоминаниях, куда невозможно вернуться.
Находясь на поле боя, он думал, что если выживет, то сможет навестить брата и маму, а если ему не посчастливится погибнуть, то увидит отца, который в детстве так любил сажать его себе на плечи — в любом из исходов не было ничего дурного.
Однако он никак не предполагал, что в одночасье лишится возможности увидеться с кем бы то ни было.
Даже сердце самого стойкого мужчины неизменно покрывается глубокой и тонкой трещиной от изо дня в день терзающих его тоски и одиночества.
— Чак, — спустя долгое время он наконец закрыл глаза, выдавив из себя подобие улыбки. — А ведь я повидал твоего внука внука внука внука…
По заведённому порядку охотник, добывший дифа, должен был лично доставить тушу и отчёт в Святой Храм для единой регистрации и хранения. Однако Джон… ладно уж, Карлос на следующий день слёг с простудой и поднявшейся температурой, вяло прислонившись к подушкам и без всяких сил листая от скуки Краткая история до Барьера. Голос его охрип, и он лениво не хотел произносить ни слова.
Гар, будучи наставником Эвана, был вынужден сам вести этого простофилю-ученика вместе с трупом Абиссакаля обратно в Святой Храм сдавать отчёт. Уходя и опасаясь, что Карлос соскучится в одиночестве, он включил телевизор в гостевой комнате и объяснил, как переключать каналы.
Судя по всему, привлекательность телевизионных передач оказалась куда выше Краткая история до Барьера, потому что уже через пять минут бывший верховный жрец небрежно швырнул книгу под кровать, завернулся в плед и сосредоточенно уселся перед экраном, затаив дыхание и уставившись в телевизор, где транслировался унылый сериал о склоках столичных домохозяек.
…С таким фанатичным усердием, что он даже не расслышал, как Гар и остальные прощались с ним и напоминали вовремя принять лекарство.
Гар изначально ломал голову над тем, как по прибытии в Святой Храм связаться с великим архиепископом Альдо, но неожиданно стоило им ступить на территорию Святого Храма, как исходивший от туши демонического дифа тленный смрад по какому-то загадочному магическому кругу дотянулся прячми до самого сердца Храма.
Неуловимый великий архиепископ Альдо на самом деле обитал в своей усыпальнице. Каждый день господин Гуд распоряжался готовить изысканную еду и достаточное количество воды, которые доставлял к выходу из подземного дворца — тому самому, откуда те четверо вышли накануне. Вскоре кто-то забирал провизию, а взамен выставлял пустые тарелки. Воды при этом не убывало — прилагалась лишь записка от самого Альдо, извещавшая, что воды внутри хватает с избытком и беспокоиться не о чем.
Господин Гуд даже специально сличал эту записку с почерком великого архиепископа Альдо из раритетных манускриптов из личной коллекции — совпадение было абсолютным. Это развеяло последние сомнения.
По сей день никто не мог доподлинно сказать, сколько тайников таит в себе Святой Храм, и господин Гуд тоже не знал. Тем не менее, обитель словно обладала собственной жизнью, автоматически заменяя Альдо глаза, уши и все органы чувств: обо всём происходящем он, казалось, узнавал неким неведомым путём… вот только ему уже было всё равно.
Мужчина со светлыми волосами сжимал в руках распустившуюся розу и целыми днями напролёт завороженно таращился на ядро Барьера. Помимо этого, у него, похоже, не оставалось никаких иных занятий. Если не считать дыхания, внешне он ничем не отличался от каменной статуи посреди сада.
Пробуждение от векового сна было мучительным, но, будучи создателем Барьера, он не мог избежать этой ответственности.
Стоило магическому кругу возле ядра Барьера вспыхнуть фиолетовым светом, как светло-серые глаза Альдо ожили и едва заметно шевельнулись.
— Я понял, — тихо произмолвил он.
Подобный голосовому датчику свет над магическим кругом угас. Альдо опустил ресницы, устремив взгляд на лежавший в его руке цветок, не увядавший тысячелетиями. На лепешках внезапно проступили тончайшие, сложнейшие узоры защитной формации, и на лишённом всяких эмоций, похожем на мертвеца лице светловолосого мужчины наконец промелькнула тень боли: — Ты и впрямь… больше никогда не вернёшься?
Гар вместе с Эваном и тушей Абиссакаля дошёл до самого кабинета архиепископа, но, к своему удивлению, обнаружил, что старина господин Гуд куда-то запропастился — не было видно даже следа. Тяжело вздохнув, он повернулся к Эвану:
— Ладно, тогда пойдём к Луи.
Едва эти слова сорвались с губ, как Эван от испуга зашагал на месте, путая правую и левую ногу.
Гар потصер переносицу, глядя на его глуповатый вид, и не удержался от смешка:
— Разве ты не храбрец? Ещё даже стажировку не закончил, а уже осмелился выслеживать демонического дифа! Готов поспорить, за последнюю тысячу лет не сыскалось бы другого столь дерзкого стажёра — и при этом ты умудряешься бояться Луи?
Эван заикался:
— Я… я… я… я-я…
Гар с любопытством поинтересовался:
— Луи страшнее Абиссакаля?
Эван продолжал:
— Я… я-я…
Внезапно речь его оборвалась, а взгляд уперся прямо в точку за спиной Гара.
Эван изумленно вытаращил глаза:
— О небеса! Статуя, ста-атуя!
Гар мгновенно обернулся, сбросив с лица шутливое выражение, и почтительно согнулся в поклоне:
— Ваша Светлость.
Скосив глаза и заметив, что Эван по-прежнему стоит с дурацким видом, он тут же зыркнул на него:
— Эван, не будь грубияном, перед тобой Его Светлость великий архиепископ Лео Альдо.
К счастью, Альдо не обратил на это внимания. Скользнув по ученику взглядом, он перевёл его на тушу Абиссакаля:
— Это ты убил Абиссакаля?
— О нет, — несмотря на удивление по поводу внезапного появления архиепископа прямо у дверей кабинета, Гар мгновенно взял себя в руки. — Не я, а господин Эван Горадо и…
http://bllate.org/book/39504/5002706
Готово: