Когда Энни ровно к обеду отворила дверь палаты, она невольно испугалась открывшейся ей картины.
— О! Ради всего святого! Что здесь вообще произошло?! Эдмонд! — Они тебя обидели?!
Медсестра бросилась вперед с тревожным выражением лица, пытаясь отдернуть одеяло, которым был укрыт мальчик с головой.
— Энни.
— Доктор Каллен.
Медсестра тут же обернулась на красивого хирурга, который непонятно когда появился в дверях.
— Дальше я сам разберусь. Не могли бы вы навестить мистера Томаса в палате триста девять?
— О, конечно. — Да, разумеется. — Эдмонд ведь всегда слушается вас, доктор Каллен.
Медсестра, оглядываясь на ходу, бросила еще один взгляд на бугорок из одеяла на кровати, после чего закрыла за собой дверь и ушла.
Теперь в палате остались только Карлайл и мальчик, который притворялся спящим.
Эдмонд, осторожно выравнивая дыхание, навострил уши и прислушивался к каждому движению Карлайла.
К его удивлению, Карлайл не направился к нему, а взял мусорное ведро и веник и аккуратно смел все осколки с пола.
Лишь после этого шаги приблизились к постели мальчика.
Эдмонд зажмурился, сжал левую руку в кулак и заставил себя не издавать ни звука.
Карлайл вздохнул. С самого порога он понял, что мальчик притворяется спящим.
Это означало, что сейчас Эдмонд ни с кем не хочет общаться. Понимающий доктор Каллен решил уважать его личные границы.
Судя по подушке на полу и осколкам, Эдмонд, судя по всему, не ладил с теми девочками, и теперь этот малыш сорвал злость на подушке в пустой палате. Карлайл вовсе не хотел этого видеть.
Он изначально думал, что детям будет веселее находиться в обществе друг друга, но теперь понял, что ошибался. Это заставило его испытать легкое сожаление — он не хотел, чтобы этот ребенок страдал.
Карлайл смахнул с подушки пыль, положил ее на прежнее место, а затем бережно приподнял притворяющегося спящим мальчика, чтобы тому было удобно устроиться.
— Не забывай поесть. Спокойной ночи, Эдмонд.
Мужчина со светлыми волосами протянул руку и легко похлопал по скомканному одеялю, после чего вышел, прикрыв за собой дверь.
Лишь когда шаги Карлайла стихли, мальчик робко высунул голову из-под одеяла.
Он растерянно оглядел идеально чистый пол, затем перевел взгляд на вернувшуюся на место подушку и стоявший на тумбочке дымящийся обед.
Слезы внезапно хлынули из глаз, не подчиняясь воле.
Это было похоже на то, как ребенок падает на глазах у толпы. Если вокруг все смеются, мальчик не станет плакать, как бы сильно ни болело тело. Но стоит кому-то проявить мягкую заботу и утешить его, как тут же накатывает горькая обида, и сдержать слезы уже невозможно.
Когда он думал, что потерял абсолютно всё, судьба свела его с Карлайлом.
Это было поистине величайшим счастьем среди всех несчастий.
В последующие дни пребывания в больнице Эдмонд вел себя на редкость послушно, из-за чего у медсестры Энни создалось впечатление, будто он полностью изменился.
Раньше стоило Эдмонду просидеть в четырех стенах хотя бы день, как он устраивал истерики и объявлял голодовку, требуя, чтобы медперсонал вывел его развеяться.
Но в этот раз он был донельзя послушен.
Вовремя вставал, вовремя ел, вовремя ложился спать и даже больше не просил выпустить его на свежий воздух.
Это было ненормально. Абсолютно ненормально.
Энни несколько раз собиралась расспросить его, но каждый раз умолкала под пронзительным взглядом прекрасных янтарно-золотых глаз Карлайла — заставлять такого ребенка казалось настоящим преступлением.
На самом деле все было просто. Мальчик вел себя так послушно лишь потому, что осознавал: Карлайл — единственный человек, рядом с которым он может позволить себе почувствовать обиду. Эдмонд любил Карлайла, потому что чувствовал: этот человек действительно любит его.
Эдмонд знал, что не сможет вечно оставаться в больнице. Рано или поздно раны заживут, и ему придется уйти, поэтому в оставшиеся недолгие дни он хотел оставить у Карлайла хорошее впечатление.
И Карлайл понимал всё это, а потому уделял мальчику еще больше времени: они читали книги, беседовали, гуляли и даже ездили кататься на машине.
Впервые в жизни Эдмонд поймал себя на мысле, что хотел бы всегда жить в больнице.
Но это, конечно же, было невозможно.
Дни шли за днями.
Наконец, в один солнечный день Эдмонд, прихватив свои вещи и подарки от медсестер, вернулся в долгожданный дом.
К немалому удивлению мальчика, пустующий уже больше двух месяцев дом оказался полностью отремонтирован.
Обои, шторы и торшеры были заменены на новые, пятна крови на полу тщательно отмыты, новенький кожаный диван занял место кресла с распоротыми острым лезвием подлокотниками, у камина аккуратно рядами были сложены черно-бурые дрова, на журнальном столике красовался изящный чайный сервиз, и даже разбитые узорчатые стекла в окнах были восстановлены в точности такими же, какими были прежде.
Эдмонд на мгновение замер, швырнул вещи на пол и вихрем помчался на второй этаж.
Как он и предполагал, второй этаж тоже претерпел изменения.
Комната его родителей превратилась в кабинет: стены теперь занимали встроенные книжные полки, доверху заставленные книгами самых разных размеров.
А его собственная комната изменилась еще сильнее.
Стены были оклеены приятными глазу нежно-голубыми обоями с винтажным золотистым узором. Двухъярусная кровать, которую они делили с Питером, исчезла, а вместо нее у эркера появилась темно-синяя кровать с балдахином в скандинавском стиле. Рядом стояла тумбочка того же цвета, на которой красовался ночник в виде истребителя. Прежний письменный стол на двоих заменили одноместным, и на нем лежало несколько до блеска натертых яблок.
Погодите-ка, что здесь вообще происходит?
Эдмонд почувствовал себя так, будто его поразил удар молнии. Неужели этот дом уже кому-то продали?
http://bllate.org/book/39432/4991031
Готово: