Кунт не знал, как дошёл до дома.
Даже не включив свет, он в каком-то полумраке доплёл до спальни, бросился на кровать и уткнулся лицом в подушку; в лунном свете его выглядывавшие из-под одеяла уши горели алым.
Живот неприятно кололо о твердый предмет, и он нащупал в кармане карманные часы, небрежно бросив их на прикроватную тумбочку. Домашний робот, заметив, что хозяин вошел, автоматически подъехал ближе, но, увидев, что Кунт готов задохнуться под одеялом, передовой искусственный интеллект лишь наклонил голову, не в силах сообразить, что же с тем стряслось.
Долгое время спустя Кунт наконец почувствовал, что немного успокоился. Он перевернулся на спину, долго смотрел в потолок, тяжело вздохнул и написал сообщение Коннору.
Он битый час набирал текст, но всё казалось каким-то не тем, и в конце концов просто позвонил Коннору.
Коннор ответил не сразу. В пижаме и с сонными глазами он удивленно спросил:
— Что случилось, Кунт?
— Я не разбудил тебя? — Кунт взглянул на часы: час ночи. Хотя банкет длился всю ночь напролёт, ночные гуляния предназначались для вернувшихся с победой воинов, а знать начала постепенно расходиться едва за полночь.
— Нет, я только собирался спать. — Коннор повернулся, тихонько бросил что-то человеку за кадром — Хансемильтону — и поднялся, направляясь на террасу. Хансемильтон удержал его и накинул ему на плечи накидку.
— Спи пока, а я поговорю с Кунтом, — мягко сказал он Хансемильтону.
— Звонить мне посреди ночи — что-то стряслось? — Коннор вышел на террасу, и прохладный весенний ветер разом сгнал остатки сна.
— Я сегодня вечером видел Хайпериона.
— О-о-у… — Коннор многозначительно протянул гласную. Заметив, что уголки глаз Кунта слегка покраснели, его мысль понеслась в абсолютно верном направлении, и на лице заиграла лукавая ухмылка: — Что, старые чувства вспыхнули с новой силой?
— Не говори глупостей, — поспешно оборвал его Кунт и добавил с обидчивым упрямством: — Мы тогда расстались самым официальным образом и давно уже разошлись каждый своей дорогой.
— Какие глупости? Думаешь, раз ты мне не рассказывал, я ничего не знаю? Кто в день его отъезда страдал в моей комнате и просидел весь вечер в оцепенении? Кто заполнил заявление на перевод, собираясь сделать ему сюрприз?
Коннор не щадил его ни капли. Сегодня Хансемильтон специально распорядился закрыть задний сад для посторонних, чтобы облегчить Хайпериону задачу, и судя по всему, дело шло отлично:
— По правде говоря, я совершенно не понимаю: вы оба до сих пор нравитесь друг другу, зачем вечно ломать комедию? Разве не проще во всём открыто признаться?
— Никто он мне не нравится.
— Конечно-конечно, не нравится. Просто так, ради забавы, крутил шашни с призраками, пока учился.
— Коннор!
Коннор и сам понял, что выразился слишком резко, и с досадой приложил руку ко лбу:
— Ладно, Кунт, из-за чего ты вообще ломаешь голову?
Кунт помолчал несколько секунд и тихо произнес:
— Я не знаю.
— Наверное, в то время я действительно очень сильно любил его… Но прошло уже двадцать лет, я едва ли помню, как он выглядел тогда. Хайперион слишком сильно изменился, я — тоже, и я даже не понимаю, то чувство, что живет в моем сердце — это лишь тоска по прошлому, или я всё ещё неравнодушен к нему.
Как ни странно, будучи признанным гением, он не мог разобраться в собственных истинных чувствах. С того самого момента, как в Белой Башне он вновь встретился с Хайперионом, одно за другим начали всплывать сомнения, нарушая ровный ритм его сердца, ясный ум и почти мазохистскую железную волю.
Этого не должно было быть. Еще в тот вечер он принял твердое решение: раз Хайперион посчитал, что он не вынесет тягот, и не захотел брать его с собой, значит, он оборвет все надежды и больше никогда не будет иметь с этим человеком ничего общего.
— Кунт, ты слишком зацикливаешься, — вздохнул Коннор. — Хайперион очевидно не хотел, чтобы ты разделял с ним эти лишения. Если уж ему, будучи Альфой, пришлось так тяжело, то каково пришлось бы тебе, Омеге?
— Он не захотел меня, — словно не слыша, продолжал говорить сам с собой Кунт. — Тогда он не пожелал меня взять, вернувшись, обращается со мной как с каким-то старым приятелем, а теперь ведет себя вот так — что он вообще имеет в виду?
— Перестань накручивать себя, — вздохнул Коннор, понимая, что в одиночку тот ни за что не распутает этот клубок, и принялся уговаривать: — Время способно изменить всё и доказать всё. Не торопись, общайся с ним, постепенно пойми, чего именно хочешь ты сам. Хайперион, должно быть, просто растерялся и не сразу сообразил, как себя вести. Он так сильно тебя любит, у него просто не мог быть злой умысел.
— …Хорошо, — Кунт закрыл глаза. — Спасибо, Коннор.
— О чём ты говоришь между нами! — Коннор рассмеялся, и в уголках его глаз промелькнула ослепительная, завораживающая красота. До того как стать императором, он не раз сходился в клинчах с Хансемильтоном, да так, что тогдашний Его Высочество наследный принц в сердцах неизменно называл его ядовитым цветком-людоедом.
Выговорившись, Кунт почувствовал, что на душе стало намного легче:
— Тогда ложись спать. Извини, что поднял среди ночи, надеюсь, Его Величество на меня не рассердится.
— Смеяться изволит, — Коннор с улыбкой послал Кунту воздушный поцелуй. — Ладно, я спать, и ты отдыхай давай.
— Хорошо.
Отключив видеосвязь, Коннор вернулся в спальню, принеся с собой под одеяло волну прохлады. Хансемильтон еще не спал; император сонно прикрыл глаза, но властно притянул Омегу к себе, обхватив со спины, положил одну руку на его мягкий живот и придвинулся, чтобы поцеловать метку на затылке Коннора.
Это был самый быстрый и действенный способ для Альфы успокоить своего Омегу. Острый на язык и хитрый императорский супруг вмиг растаял, словно лужа, и, ухватившись за руку Хансемильтона, тихо произнес:
— Кунт зашел в тупик со своими мыслями.
— И чего тут ломать голову? — сонно бормотал Хансемильтон. — Хайперион вернулся, оба свободны — красота же.
— Думаешь, все такие простофили, как ты? — Коннор не знал, смеяться ему или плакать. — Всё-таки прошло двадцать лет, за такой срок многое способно измениться. Если бы ты исчез на двадцать лет, как Хайперион, я бы к твоему возвращению наверняка давно сошелся с кем-нибудь другим и уже нянчил целую ораву детей.
Хансемильтон ничуть не смутился:
— Отлично, тогда я прикончил бы этого гада, забрал тебя обратно, поставил вторичную метку и заставил бы тебя точно так же рожать мне детей пачками.
— Что за бред ты несешь? — Коннор повернулся и поцеловал его вечно хмурящиеся по привычке брови. В его изумрудных глазах плескалась нежность, которую он никогда и никому больше не показывал. — Спи давай, завтра рано вставать.
Спальный режим в комнате проецировал вокруг мириады звезд: бесчисленные мерцающие светила покачивались в глубокой черноте ночного неба, словно пара любовников, предающихся страсти посреди дикой равнины подлинного космоса. Альфа глухо угукнул и в тот же миг провалился в глубокий сон.
Хансемильтон был прав: в те годы Коннор действительно походил на ядовитый цветок — ослепительный, манящий, от чьих токсичных чар у каждого, кто осмеливался приблизиться в надежде сорвать его, немели руки и ноги, однако он позволил неуклюжему, безрассудному мальчишке полностью завоевать себя.
В отличие от Коннора, Кунт принадлежал к числу тех Омег, в каждом движении которых сквозила утонченная благородность, заставляющая на ум приходить слово хрупкий.
Но он действительно происходил из самых отдаленных и отсталых краев, и его утонченная стать кардинально отличалась от родовой элегантности столичных знатных Омег, источая первозданный, не тронутый никакой огранкой чистый аромат.
Кунт держался очень тихо: во время лекций у Хайпериона порой возникал иллюзорная уверенность, будто рядом с ним вообще никто не сидит — разумеется, он не имел в виду Хансемильтона: стоило двум здоровякам-Альфам усесться рядом, как они постоянно задевали друг друга локтями во время письма.
Прошла первая лекция после прибытия в Академию Омега, и едва преподаватель-Альфа покинул аудиторию, как в классе тут же зашуршали. Передний ряд пустовал, и фигура Кунта оказалась на виду у всех курсантов. Стоял разгар лета, и на нем была лишь белая рубашка, заправленная в ремень и подчеркивающая изгиб спины и линию талии; трудно было сказать, сколько именно людей отвлеклось от занятий из-за него.
Шел 12983 год по Белокитовому летоисчислению, и соотношение полов среди альф, бет и омег в Империи составляло 2380:1800:1.
Даже на Столичной планете, где собиралось большинство Омег из окрестных систем, эта устрашающая пропорция оставалась неизменной. Омеги по-прежнему были редки, и все окружающие бережно защищали их, словно бесценное сокровище.
Многие Альфы нетерпеливо рвались вперед, горя желанием заговорить с ним, но, заметив поблизости Хайпериона и Хансемильтона, невольно медлили. Это дало Кунту драгоценное время: он молниеносно собрал учебники, а подоспевший Коннор уже ждал его у двери, шумно переводя дыхание.
Коннор перевел дух, заглянул в аудиторию и тут же испуганно пискнул мамочкины слова под взглядами десятков хищных Альф.
— Пойдем, пойдем, — Кунт схватил Коннора за руку, и они поспешно ретировались. Следующей парой у него стоял общий курс по проекту «Пи», который не требовалось посещать вместе с Альфами.
— Убегают так быстро, будто мы их съесть боимся, — глядя вслед удаляющейся парочке, произнес Хансемильтон. Проблема нехватки Омег, от которой страдали другие Альфы, для него вовсе не существовала: будучи будущим императором Империи, даже останься на всю Империю всего один Омега, он всё равно принадлежал бы ему, а потому он говорил всё как есть, без лишних церемоний.
— Смущается, наверное, — Хайперион поначалу и впрямь прельстился лишь внешностью Кунта, но теперь находил в этом Омеге куда больше занимательных черт. — В конце концов, учиться вместе с целой стаей Альф — определенно не привык.
http://bllate.org/book/39300/4967339
Готово:
