Первое вино нашей юности
Бушует свирепый ветер, поблекшее небо засыпано жёлтым песком.
Юноша уже потерял счёт тому, сколько раз поднимался с земли.
Сильное обезвоживание вызывало головокружение, колени и ладони были содраны в кровь, а ступни стёрты о раскалённую гальку до огромных кровавых волдырей. Прямо перед ним расстилались бескрайние дюны, перекатывающие волны жгучего зноя; ещё дальше, на самом горизонте, поднималась буря, с видимой глазу скоростью надвигаясь на центр пустыни.
— Учитель... — пошатываясь, двинулся вперёд юноша, издавая хриплый крик. — Подождите меня, подождите... Учитель!
С глухим стуком юноша снова рухнул на землю, и острая боль едва не лишила его сознания.
Прошло неизвестно сколько времени, буря свирепствовала всё сильнее, и наконец из впереди густеющей мглы выступила фигура, остановившись прямо перед ним.
— ...Учитель... — изо всех сил пролепетал юноша униженную мольбу: — Не бросайте меня, умоляю, учитель...
Фигура заслоняла свет, лица разглядеть было невозможно, лишь смутно угадывался худой и прямой силуэт, укутанный в плащ из грубого белого полотна. Наконец, спустя долгое время, раздался голос:
— Какой я тебе учитель.
Этот голос звучал неожиданно молодо — со знакомой ноткой холодной и безразличной беспечности.
Юноша отчаянно мотнул головой, издав мучительный, предсмертный стоп загнанного в угол волчонка, и в последний раз в отчаянной борьбе протянул к этой фигуре руку.
Однако в следующее мгновение его окровавленную руку грубо придавили ногой к земле. Боль ударила молнией, юноша сорвался на пронзительный крик, а следом человек напротив выхватил меч — со звонкой стальной нотой лезвие скользнуло вдоль щеки юноши и тяжело вонзилось в песчаную почву!
— А!
Крик юноши оборвался на полуслове, а в следующий миг тот человек наклонился, и свет выхвил безупречно красивое, смазливое, словно у девушки, точёное лицо.
Юноша хрипло выдохнул:
— Учитель...
Но человек лишь приложил к губам указательный палец, простым жестом призывая к молчанию, после чего стал медленно, дюйм за дюймом, поворачивать клинок, пока на леденящем лезвии не отразилось залитое кровью и слезами, донельзя жалкое лицо юноши.
Жители царства Цзинь говорят, что над созвездиями Дома и Ковша вечно витает фиолетовое сияние — это духовная мощь парных мечей пронзает небеса: один зовётся Тайэ, другой — Лунъюань...
Человек выдернул меч из песка и указал на юношу под ногами. Под палящим солнцем в уголках его губ заиграла насмешливая улыбка:
— Сегодня здесь тебя покарает именно Лунъюань.
Зрачки юноши резко сузились, и в ту же секунду клинок со свистом устремился прямо в лицо, неся с собой пронзающую кости жажду убийства. Юноша не удержался от испуганного вскрика:
— А-а!
— А-а!
Дан Чао резко сел, его грудь тяжело и часто вздымалась, и лишь спустя долгое время напрягшиеся мышцы постепенно расслабились.
Лунный свет пробивался сквозь деревянную решётку окна, вырисовывая на сером каменном полу дзэнской кельи его обнажённую, крепкую спину и короткие волосы, пропитанные потом. Вокруг царила абсолютная тишина; из заднего двора буддийского храма доносились то долгие, то короткие летние трели цикад вперемешку с мерным журчанием ручья. Кроме этого, в глубокой ночи не было слышно ни звука.
Снова этот сон.
Дан Чао тяжело вздохнул, повернул голову и увидел, что прислонённый к топчану меч Лунъюань слегка вибрирует, словно рвётся вырваться из ножен.
С тех пор как два года назад Дан Чао прибыл в храм Цыэнь, ему часто снились подобные сны. Во сне он находился в дикой приграничной пустыне, живя вместе с молодым человеком, чьего лица он почти никогда не мог разглядеть, но которого неизменно звал учителем. Иногда они упражнялись в боевых искусствах, иногда охотились, а порой долго брели среди бескрайних песков, ведя за поводок верблюдов. Но чаще всего повторялась одна и та же счена: он падает на колени у ног этого юноши, горько умоляет о чём-то, но всё напрасно, и в конце концов его пронзают мечом в самое чело.
Кем был тот молодой человек?
Дан Чао никак не мог вспомнить.
Его воспоминания начинались с того дня, когда два года назад он, окровавленный, рухнул у задних ворот храма Цыэнь, где его подобрал и принял в ученики достопочтенный Чжиюань. Позже старый монах рассказывал, что, когда они нашли юношу, он был засыпан песком, весь в ранах и сплошных кровоподтёках, но при этом намертво сжимал в руках драгоценный меч в ножнах из белой кожи гигантской акулы.
Семизвёздный Лунъюань.
Всё же, что предшествовало этому, превратилось в осколки воспоминаний, которые, подобно проклятию, являлись в каждую полночь, кружась в бесконечном хороводе без начала и конца.
Дан Чао тяжело выдохнул и прижал руку к Лунъюаню. Спустя мгновение жалобный стон клинка наконец стиг под его широкой и сильной ладонью.
Сейчас за окном сияла редкими звёздами полная луна, ночь стояла глубокая, но сон окончательно покинул Дан Чао. Недолго думая, он накинул чёрную монашескую рясу и неторопливо толкнул дверь кельи. Уединённую тропинку затеняли ветви деревьев и кустарники, она вела прямо к величественному залу Будды, залитому лунным светом; ещё дальше все кварталы Чанъаня уже спали, а с главных улиц доносились далёкие, раскатистые удары ночной стражи.
Северный Ковш в ночном небе выстроился точно в такой же последовательности семи звёзд, что и на клинке Лунъюаня, излучая тусклое мерцание.
Дан Чао закрыл глаза, и это сияние в его сознании постепенно превратилось в раскалённый песок, безжалостное солнце, ослепительно белое лезвие и ту самую нежную, но жестокую, словно у юной девы, улыбку.
Кто же... кто же был этот человек из сна?
В то же время в городе Чанъань, в резиденции помощника главы секретарского ведомства.
Несравненная танцовщица завершила свой танец и опустилась ниц на землю. Длинные водные рукава струились вниз словно слои лепестков, и вокруг тут же раздались одобрительные возгласы:
— Браво!
Хотя было уже около трёх часов ночи, пир в разгаре пестрел изысканными яствами и звоном наполненных вином кубков, шёлковые птицы и цветы, украшавшие ветви деревьев, переливались всеми цветами в сиянии светильников, а поднявшаяся на ноги танцовщица напоминала самую роскошную и нежную пионовую розу в саду.
Помощник главы секретарского ведомства Юй Чжуннин с улыбкой поднялся, знаком велев служанке поднести танцовщице чашу отборного вина, а затем повернулся к почётному гостю во главе стола и расплылся в улыбке:
— Командующий Се! Эту девушку зовут Лю Яо, она приёмная дочь моих сородичей. Пусть от рождения она не блещет красотой, но всё же с детства обучалась танцам и музыке.
Сделав паузу, он бросил взгляд на молодого человека во главе стола: тот по-прежнему мягко улыбался, и в его выражении не было заметно ни малейшего неудовольствия, отчего Юй Чжуннин внутренне расслабился.
— Девица издавна преклонялась перед юношеской доблестью и славой командующего Се, поэтому и осмелилась выказывать своё искусство. Если она хоть капельку приглянулась вам, я сегодня же возьму на себя смелость позволить ей поднести это самое Дочь Хуаня, что томилось в земле целых восемнадцать лет. Интересно, удостоите ли вы её своей милости?
Гости за столом захлопали и рассмеялись, и атмосфера стала ещё более оживлённой.
Молодой человек на почетном месте тоже, казалось, нашёл это забавным и непринужденно произнес:
— В южных землях красавицы есть, легки и изящны их танцы под названием Лю Яо... Редкость.
Голос у него был очень приятным — в столь шумной обстановке он обладал удивительной способностью прорезать гул и затрагивать самые сокровенные струны души.
Лю Яо вздрогнула, услышав, как он добавил:
— Подними голову.
Лю Яо медленно подняла голову.
В её мыслях царил полный хаос, но первое самое яркое впечатление в этот миг было таковым: до чего же хорош собой.
Командующий Се Юнь из императорской гвардии, о котором ходили слухи, будто у него три головы, шесть рук и синее лицо с клыками, на деле оказался совсем не тем, во что все верили.
Он был облачён в парчовый халат с серебряной вышивкой, талия опоясана нефритовым кушаком, на ногах — белые сапоги. Хоть он и лениво полулежал, прислонившись к столику, всё равно угадывалась прямая спина, широкие плечи и длинные ноги. Его манеры источали изящество, резко выделяя его среди прочих чиновников на пиру.
Единственное, что сходилось со слухами — он действительно носил на лице искусно вырезанную серебряную маску, скрывавшую бóльшую часть лица, включая брови и глаза. Но даже при этом тонкие губы под переносицей с их прекрасным изгибом и мягкой улыбкой, а также белая, точёная шея невольно заставляли сердце переполняться бесконечной симпатией.
Лю Яо слегка помрачнела. Она всегда знала, насколько она красива; для неё красота была сродни луку за спиной воина или мечу в руке храбреца — сокрушительным оружием, не знающим поражений, с помощью которого она добивалась любых целей.
Однако сейчас она вдруг почувствовала неуверенность во всём, что было так тщательно продумано и спланировано на этот вечер.
В тот самый момент, когда она увидела эту улыбку, откуда-то изнутри поднялась тревога и сжала её сердце в тиски.
— И впрямь несравненная красавица.
Се Юнь, казалось, ничего не заметил. Повернувшись к Юй Чжуннину, он отвесил тому комплимент, на который тот поспешно замахал руками: мол, что вы, что вы, для этой девчонки великая честь угодить командующему. Обменявшись ещё дежурными фразами, Се Юнь снова перевёл взгляд на Лю Яо и небрежно бросил:
— Подойди.
В этих коротких словах не было ни малейшего намёка на двусмысленность или вожделение, и даже трепета по отношению к женщине не ощущалось. Если прислушаться внимательнее, тон казался донельзя легкомысленным.
Лю Яо прикусила губу, взяла кубок с вином и зашагала вперёд, но в её душе в этот миг вихрем пронеслись тысячи мыслей, пока наконец она не приняла окончательное решение.
От беседки до пиршественного стола нужно было преодолеть три ступени. На первом шаге она изящно переступила ногами, и тончайшая, словно крыло цикады, вуаль скользнула с её плеча, обнажая полоску белоснежной кожи от шеи до лопаток; на втором шаге её золотая шпилька качнулась и выпала, распустив водопад тёмных волос, отчего вся она, казалось, сияла в свете фонарей; на третьем шаге она замерла перед Се Юнем и под восхищённо-завистливые вздохи гостей глубоко склонилась в поклоне. На фоне травянисто-зелёного корсажа с золотым шитьем и танцевального платья её безупречная грудь казалась ещё более соблазнительной и белоснежной.
Её глаза смотрели на Се Юня — чарующие, дразнящие и дерзкие:
— Ваша служанка давно преклонялась перед господином, и узреть вас сегодня — величайшее счастье за три жизни.
Прошу господина оказать честь и испить эту чашу до дна!
Глаза Се Юня за маской смотрели на неё с явным интересом, а мгновение спустя уголки его красивых губ тронула ещё более глубокая улыбка.
Он протянул руку и взял светящийся в темноте нефритовый кубок — его рука была такой же длинной, тонкой и белой, суставы чуть выдавались из-за занятий боевыми искусствами, но это не лишало её изящества. При этом движение было поразительно вежливым: принимая вино из её нефритовых пальцев, он действовал мягко и непринужденно, а кончики его пальцев не коснулись ни единого дюйма её кожи.
В этой молодой и красивой руке невозможно было разглядеть и намёка на то, что её обладатель способен проснуться с мечом убийцы в руке и заснуть на коленях красавицы.
Дочь Хуаня, — Се Юнь внимательно разглядывал прозрачное вино в драгоценном сосуде, но пить не спешил. Он словно совершенно не замечал, как изменились лица сидевшего внизу Юй Чжуннина и самой Лю Яо, и вдруг, наклонив голову, бросил стоявшим за спиной подчинённым:
— Принесите серебряную иглу.
Выражение лица Лю Яо резко переменилось.
Она бросила быстрый взгляд на Юй Чжуннина и заметила едва уловимый кивок с его стороны...
Раз дело зашло так далеко, отступать некуда — пришло время обнажить кинжал.
Лю Яо решительно отбросила колебания, выхватила из-за пазухи короткий кинжал и с резким криком бросилась вперед:
— Прими смерть!
Всё произошло в мгновение ока. Не успел затихнуть звук голоса, как клинок вонзился прямо в грудь, а лезвие сверкнуло зловещей синевой яда!
В тот момент никто не успел среагировать, даже люди Се Юня за его спиной опоздали с защитой. В самый критический миг острие коснулось воротника — оставалось продвинуться всего на полдюйма, чтобы легко войти в плоть... но именно тогда всё замерло.
Се Юнь тремя пальцами сжал нефритово-белое запястье Лю Яо так легко и непринужденно, будто в нём не было ни грамма силы.
Следом Лю Яо почувствовала, как чужая внутренняя энергия обрушилась на неё подобно прорванной плотине, сметая всё на своём пути. В её голове громыхнуло, изо рта фонтаном хлынула кровь, и её отбросило назад на добрых полтора чжана!
Бряк!
Лю Яо с грохотом рухнула на землю, на лету опрокинув несколько низких столиков — чашки, тарелки и палочки разлетелись во все стороны!
— Что случилось? Что происходит? — Наёмный убийца! — Ой-ой-ой, позовите стражу!
Гости в панике повскакивали со своих мест. Юй Чжуннин сжал зубы и, приняв волевое решение, указал на Лю Яо, громогласно рявкнув:
— Эта девица посмела напасть на человека! Эй, схватить её!
Приготовленные заранее слуги тут же хлынули из задней залы, с дубинками наперевес бросаясь на Лю Яо. Было очевидно, что они собираются заставить её замолчать навсегда. В царившей суматохе никто не мог этого предотвратить, и когда бежавший впереди слуга уже занёс тяжёлую дубинку для удара, в другом конце стола Се Юнь небрежно плеснул на пол ядовитое вино из кубка — движение было всё таким же размеренным — а затем скинул с плеч свой белый шёлковый плащ и лениво швырнул его вперёд.
Плащ со свистом рассек воздух, перелетев через толпу. Заключённая в нём ци была настолько дикой и властной, что все, кого она касалась, отлетали назад; первые несколько слуг даже выронили из рук дубинки.
Следом плащ накрыл сверху несчастную, донельзя жалкую Лю Яо, как раз вовремя скрыв её обнажившееся при падении тело.
В зале воцарилась мёртвая тишина. Было слышно лишь, как подчинённые Се Юня один за другим вытаскивают мечи из ножен и громогласно рявкают:
— Всем стоять!
Вокруг беседки зашуршали шаги, двери и окна распахнулись со всех сторон, и десяток стражников с обнажённым оружием в мгновение ока плотным кольцом окружил пиршество.
Все присутствующие смертельно испугались, а самые робкие подкосились в ногах и рухнули на колени. Юй Чжуннин в этот момент уже понял, что дело дрянь, но, будучи столпом партии наследного принца, он всё же сумел кое-как сохранить самообладание:
— Тише! Без паники! Командующий Се не пострадал? Живо проводите высокого гостя отдохнуть, а эту девицу... схватите её!
Но Се Юнь с улыбкой прервал его:
— Не спешите, господин Юй.
Он поднялся из-за стола, обошёл пиршество и под всеобщими взглядами сошёл по нефритовым ступеням вниз, останавливаясь перед Лю Яо.
Атмосфера в зале была натянута до предела — слышно было лишь участившееся от страха дыхание перепуганных людей, среди которого прозвучал высокий властный голос Се Юня:
— Зачем ты хотела меня убить?
Лю Яо прерывисто кашлянула, извергая сгустки крови, и с ненавистью проговорила:
— Уж если решила убить тебя, разве нужна причина? Больше всего на свете я ненавиделю таких бесстыдных негодяев, притесняющих слабых...
Се Юнь равнодушно бросил:
— Чушь.
Презрение в этом тоне вонзилось в её сердце раскаленной иглой.
— Ты... — пальцы Лю Яо судорожно сжались, в бессильной злобе царапая пол, и наконец она сорвалась на крик: — Ты, продажный чиновник, ещё смеешь спрашивать почему?! Императрица У захватила власть, куры вовсю правят утром — именно такие подлые угодники, как ты, губят в судах и при дворе столько преданных и честных мужей! Мой род всегда был полон верных слуг отечества...
Теперь всё встало на свои места.
Се Юнь зашагал к выходу, не оборачиваясь бросив:
— Уведите её для допроса с пристрастием, да смотрите, чтобы не покончила с собой. Опечатайте резиденцию Юя, никому не разрешайте входить и выходить. Завтра я доложу Императрице и решу вопрос с обыском.
Стражники за его спиной дружно грянули:
— Есть!
Юй Чжуннин больше не смог держаться на ногах и, задрожав всем телом, рухнул на пол. Казалось, за одно мгновение он постарел лет на десять и был не в силах вымолвить ни слова.
Се Юнь широким шагом вышел из особняка. Снаружи было светло как днём — вся усадьба уже давно оказалась наглухо окружена императорскими гвардейцами. Несколько преданных телохранителей ждали у кареты, и едва завидев его, один из них поспешно протянул парчовую шкатулку:
— Командующий, всё сделано.
Шкатулка размером с ладонь, искусно расшитая золотом и серебром, несла на уголке выжженный крошечный иероглиф Лю — такой знак знатные семейства выжигали на ценном имуществе. Се Юнь открыл её и бросил беглый взгляд: внутри лежала белоснежная диковинная цветочная головка, от которой едва приоткрылась крышка, как тут же поплыл тончайший, исцеляющий душу аромат.
Телохранитель понизил голос:
— Этот самый цветок славится способностью излечивать сотни ядов и творить чудеса при сращивании переломов. Семья Лю спрятала его в тайной комнате, мы с братьями пробрались внутрь...
Се Юнь взмахом руки велел ему замолчать, спрятал шкатулку и молча взобрался в карету.
Было уже за полночь, в Чанъане давно действовал комендантский час, и на внутренних улицах не осталось ни души. Дома накрепко затворили двери и окна, царила абсолютная тишина — лишь серп луны отражался на гладких плитах мостовой холодным тусклым блеском.
Стук копыт разносился по пустым улицам. Се Юнь сидел внутри повозки с прикрытыми глазами, то ли задремав, то ли погрузившись в молчаливые раздумья. Спустя некоторое время карета повернула за угол, и он внезапно распахнул глаза, спросили:
— Где мы?
Телохранитель Ма Синь отозвался из-за стенки повозки:
— Докладываю командующему: мы уже проехали Среднюю улицу, впереди храм Цыэнь.
Храм Цыэнь.
Се Юнь откинул занавеску и по привычке бросил взгляд наружу.
Внезапно его движения замерли.
Высокие ворота храма Цыэнь величественно высились впереди: под ночным небом резные балки, расписные карнизы и алые деревянные колонны вели к широкой улице по семи ступенькам. У подножия ступеней сидел монах в чёрном — вероятно, заметив приближение повозки, он поднялся и стал отступать обратно за ворота обители.
В этот самый миг их взгляды встретились.
На мужественном лице Дан Чао промелькнуло лёгкое удивление, а Се Юнь опустил глаза, и пальцы, державшие занавеску, разжались.
Повозка скрипуче катила дальше, но на этот раз не проехала и пары шагов, как резко остановилась. Послышался шум шагов впереди, возмущённый окрик кучера:
— Эй, ты кто такой! Чего стоишь посреди ночи дорогу перегораживаешь, а ну проваливай!
Конское ржание разорвало ночную тишину, завязалась короткая перебранка, а затем у окна кареты быстрым шагом приблизился стражник. Ма Синь остановился снаружи и, прильнув к занавеске, тихо доложил:
— Командующий, впереди какой-то монах внезапно вышел перегородить дорогу с мечом в руках, что прикажете делать?
Чего он не услышал, так это того, как Се Юнь едва заметно вздохнул.
Этот выдох был почти неразличим — едва сорвавшись с губ, он растворился в тишине поздней чанъаньской улицы.
Шум снаружи постепенно стих, но вовсе не из-за того, что конфликт разрешился — напротив, стороны вошли в ещё более напряжённое и странное противостояние, и даже внутри повозки ощущалось нарастающее напряжение. Се Юнь смотрел на тусклые тени от пляшущего пламени свечи, как вдруг услышал донёсшийся спереди чёткий, звонкий и солидный мужской голос:
— Младший монах носит имя Синьчао. Случайно повстречавшись с вами глубокой ночью, я чувствую себя так, будто встретил старого знакомого.
Встреча — это предначертанная судьба. Не окажете ли вы милость, почтенный, соизволите ли выйти из повозки для беседы?
Эти слова звучали слишком, донельзя дерзко. Лица нескольких императорских стражников мгновенно исказились от гнева, и Ма Синь уже собрался прогнать этого потерявшего страх монаха, как вдруг изнутри донёсся неторопливый голос Се Юня:
— Синьчао...
Стоило прозвучать этому имени, как лица окружавших повозку гвардейцев стали суровыми, и даже стоявшего посреди дороги Дан Чао проняла внутренняя дрожь.
Согласно законам нашей династии, в тёмное время суток надлежит скрываться с дороги. Любой монах при встрече с чиновниками пятого ранга и выше обязан уступить дорогу, в противном случае его ждёт суровая кара.
Се Юнь смотрел на закрытую дверь кареты спереди, а в его голосе сквозила мягкая, едва ли не нежная улыбка:
— Монах, а с чего ты взял, что мы знакомы, раз смеешь говорить о судьбе?
http://bllate.org/book/39234/4954993
Готово: