Зеленый камень.
Эта ночь прошла в метаниях и ворочании, И Лян почти до самого рассвета просидел в оцепенении, считая подобные нелепые мысли совершенно невозможными.
Возможно, в этом мире и случаются совпадения, но он не верил, что могут быть настолько невероятные совпадения. И Лян протянул руку, вытащил висевший у него на груди зелёный камень и тщательно погладил вырезанные на нём иероглифы. Впрочем, любой грамотный человек сразу бы понял, что эти два иероглифа вырезаны криво и косо, как и пиньинь. Если перевернуть камень, обратная сторона была гладкой как зеркало, а вот лицевая, казалось, была безнадежно испорчена выцарапанными словами И Лян.
При тусклом свете, лившемся из окна, И Лян внимательно вглядывался в цвет камня в своей руке: стоило на него упасть хоть капле света, как он становился насквозь прозрачным и излучал чистейшее зелёное сияние. Он снова прикинул пальцами размер камня, вспомнив тот чуть более крупный изумруд, который видел недавно, и мысленно представил, что будет, если поместить камень из его рук в самый центр — не превратится ли всё это в единое целое...
В конце концов, взвесив все сомнительные факторы, И Лян решил, что ему, скорее всего, просто показалось. Он помнил, что рос в уединенной горной деревушке, и знал, что эта деревня жила почти полностью обособленной жизнью — с какой стати ему быть внебрачным сыном Сун Вэя? Если бы эта история оказалась правдой, разве это не превратилось бы в грандиозную шутку?
И Лян спрятал зелёный камень обратно за пазуху и решил больше об этом не думать: кем бы ни был внебрачный сын Сун Вэя, это определенно никак с ним не связано... Только после таких мыслей он наконец смог забыться сном.
На следующий день всё шло своим чередом, но внутреннее состояние И Ляна заметно отличалось от обычного.
Как бы он ни уговаривал себя накануне вечером, И Лян всё равно не мог себя убедить. В полусонном состоянии приготовив завтрак, он поднялся на второй этаж, чтобы разбудить маленькую принцессу. Когда они сели за стол, движения И Ляна были несколько скованными, и он от начала до конца не смел поднять глаз и взглянуть на сидевшего напротив Сун Вэя.
— Большой братец, ты плохо себя чувствуешь?
Сун Вэйлян внезапно повернулась к нему, её лицо было полно недоумения. И Лян, вытянув шею, покачал головой и ответил, что всё в порядке. Если бы её ненормальную реакцию смогла заметить десятилетняя девочка, то Сун Вэй наверняка тоже всё понял, просто ничего не сказал. И Лян тут же вскочил из-за стола, сославшись на то, что ему нужно зайти на кухню за пончиками.
На этом данный завтрак для И Ляна, скрывшегося на кухне, по сути, и завершился. Только когда Сун Вэй уже переоделся и ушел из дома, И Лян вынес на тарелке пончики и поставил их на стол.
Сун Вэйлян с удовольствием уплетала пончик, а затем сама положила несколько штук себе в ранец. По дороге в школу И Лян провожал её, а Сун Вэйлян всё это время неотрывно смотрела ему в лицо — И Лян даже начал думать, не вышел ли он на улицу, забыв умыться с утра. Он протянул руку, коснулся щеки и спросил:
— Что такое?
Сун Вэйлян хихикнула, ткнула в него пальцем и сказала:
— Большой братец боится папы.
И Лян почувствовал себя так, будто кто-то только что вскрыл его сокровенные мысли. Всё его тело на миг оцепенело, он уже хотел покачать головой, но в конце концов всё же кивнул.
Прижав к груди школьный портфель, Сун Вэйлян детским голоском произнесла:
— Большой братец, не бойся папы, папа — самый лучший человек на свете.
И Лян немного подумал, а затем сказал:
— Но кажется, все люди под началом господина Суна боятся его.
Сун Вэйлян надула губки:
— Те люди — плохие, а папа — хороший, поэтому они его и боятся. Мама ни хорошая, ни плохая, наверное. Дядя Сяои — плохой, он всегда меня не любил. Все они — те, кого я терпеть не могу. Но большой братец и папа — оба хорошие, так что бояться не нужно.
И Лян понял всё это лишь наполовину, но сквозь путаницу слов уловил, что Сун Вэйлян на самом деле хвалит его, пусть формулировка и прозвучала странно. И Лян улыбнулся:
— Почему господин Сун — самый лучший человек на свете?
Сун Вэйлян тряхнула волосами и, теребя прядь, ответила:
— Потому что папа — это папа! Вот поэтому он и самый лучший человек на свете.
Разве это довод... Чистой воды самоуправство...
Однако из этого И Лян вынес одно: место Сун Вэй в сердце Сун Вэйлян было незаменимым. А впрочем, наверное, родители незаменимы в сердцах всех детей.
Проводив маленькую принцессу, И Лян развернул машину и направился к небольшой лавке с завтраками, где купил порцию сяолунбао и стакан горячего соевого молока, после чего прямиком отправился в больницу. Не успел он с пакетом в руках дойти до палаты Сун Цзю, как услышал, что тот о чем-то громко спорит с незнакомым голосом.
— Сун Цзю, я в третий раз делаю тебе серьезное предупреждение как старшая медсестра этого отделения: пожалуйста, прекрати выть и орать по ночам напролет, когда лежишь в больнице! Это крайне мешает отдыхать другим пациентам, у тебя хоть капля самодисциплины есть?
— Я вою и ору?! Да если бы ты во время ночного обхода случайно не заперла дверь моей палаты снаружи, я бы и ночью в туалет выйти не смог! Кого мне еще звать? Сам знаешь, у каждого человека бывают неотложные дела! Ты предлагаешь мне проявлять самодисциплину, чтобы сдерживать мочу и дерьмо?!
И Лян так и замер у входа с пакетом в руках, переводя взгляд с Сун Цзю, который полулежал на кровати с крайне возмущенным выражением лица, на стоявшую рядом девушку в сестринской форме. Из глаз обоих, казалось, вот-вот брызнет огонь.
Старшая медсестра выпрямилась во весь рост и разъяренно бросила:
— Выбирай выражения! Это Центральная городская больница, а не общественный туалет на улице!
Сун Цзю закатил глаза:
— Даже в уличном общественном туалете никому в голову не придет специально запирать двери! Ты что, смотрительница сортира? За вход в нужник тоже платить надо?
Старшая медсестра уперла руки в боки:
— Такой подонок, как ты, заслуживает пулю в лоб!
Сун Цзю беспечно усмехнулся:
— Это знак мужской доблести!
Старшая медсестра:
— Проваливай на тот свет!И Лян стоял на месте, ошеломленно хлопая глазами, и не мог решить, заходить ли ему сейчас или повременить... Наконец Сун Цзю заметил замершего в дверях паренька и тут же оставил старшую медсестру, весело окликнув:
— А вот и И Лян! Чего застыл на пороге, заходи скорее, твой брат тут уже заждался утреннего завтрака.
Старшая медсестра тоже обернулась и увидела И Ляна. Тот прошел внутрь, положил принесенный завтрак на прикроватную тумбочку, а затем перевел взгляд с одного на другого и произнес:
— Цзю-гэ, у тебя язык подвешен все лучше и лучше...
Сун Цзю как раз уплетал горячие сяолунбао, протянул один из них медсестре и со смешком пояснил:
— И Лян, ты просто кое-чего не знаешь. Мы с ней давние знакомые, в прошлые госпитализации она о мне немало заботилась, вот мы от скуки и пикируемся временами.
Он кивнул на И Ляна:
— Это мой младший брат, И Лян.
Затем, перевернув руку, указал на медсестру:
— А это моя личная медсестра и будущая вторая половинка, Чжан Юэ.
Чжан Юэ, до этого с улыбкой смотревшая на И Ляна, моментально переменилась в лице, и ее выражение приняло свирепый вид:
— Проваливай! Какая я тебе личная медсестра и будущая половинка?! Совесть-то имей, и это после того, как я за тобой так ухаживала!
И Лян невольно усмехнулся, а Сун Цзю с самым беспомощным видом протянул:
— И Лян, твоя будущая невестка снова дуется, ну-ка вразуми ее.
От этих слов Чжан Юэ разозлилась еще сильнее и с грохотом захлопнула дверь палаты:
— Завтра же катись из больницы!
Сун Цзю опешил:
— Потише дверью хлопай и выражения выбирай, это вообще-то больница, тут люди отдыхают!
Наблюдая за перепалкой этой парочки, И Лян улыбнулся, опустился на стул рядом и спросил Сун Цзю:
— Цзю-гэ, вы с Чжан Юэ правда...?
Сун Цзю скривился, покачал головой и, подцепив еще один сяолунбао, ответил:
— Да так, обычные приятельские отношения.
И Лян посмотрел на него и заметил:
— А по-моему, правда.
Сун Цзю на мгновение замер, а затем похлопал И Ляна по плечу:
— И с каких это пор у тебя глаз стал таким наметанным? Правда не правда, а на данный момент мы просто друзья.
И Лян хотел было что-то сказать, но не знал с чего начать.
— Брось ты эти глупости, — Сун Цзю сделал глоток соевого молока. — Даже если она мне и нравится, эти чувства придется зарубить на корню. Сам посуди: человек, за чью жизнь и ломаного гроша не дашь, то и дело мотается по больницам да выполняет поручения Юй Чжэня — какая тут романтика? Только девчонку загублю.
И Лян скептически хмыкнул:
— Это ты так думаешь. А она, может, вовсе и нет.
Сун Цзю решил больше не развивать эту тему. Он бросил пустой стакан из-под соевого молока в урну и, повернувшись, сказал:
— И Лян, не забудь после обеда заглянуть к Юй Чжэню, это серьезное дело. А завтра, когда лекарство начнет действовать, в больницу не приезжай, сиди себе тихо дома в семье Сун.
И Лян кивнул, поднялся на ноги и взглянул на часы:
— Тогда я побежал домой. Смотри не забывай заказывать больничную еду.
Сун Цзю махнул ему рукой:
— Ступай, личная нянька семьи Сун.
Улыбаясь, И Лян вышел из больницы, сел в машину и поехал в особняк семьи Сун готовить обед для Сун Вэя.
На самом деле, пока он был в больнице, его терзали сомнения: стоило ли рассказывать Сун Цзю про зеленый камень? Но, видя, что у самого Сун Цзю в личной жизни полная неразбериха, куда уж тут соваться со своими собственными неясными подозрениями.
За готовкой время пролетело незаметно, и, взглянув на часы, И Лян обнаружил, что натикало всего двадцать минут двенадцатого. Обычно Сун Вэй возвращался домой ровно в полдень. И Лян растерянно уставился на готовые блюда: если ждать Сун Вэя, еда неизбежно остынет. Поразмыслив, он решил в без десяти двенадцать приготовить всё заново...
Слегка нервничая, И Лян вытащил из-за пазухи зеленый камень, повертел его туда-сюда и вдруг поддался дерзкой мысли.
Он снял шнурок с шеи, сжал камень в ладони и на цыпочках поднялся на третий этаж, прямиком направляясь к кабинету. Чувствуя себя воришкой, он приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Кабинет был безупречно убран: несколько высоких книжных шкафов доверху заставленных книгами, массивный темно-деревянный стол сбоку — больше ничего лишнего, пространство казалось очень пустым.
На углу массивного письменного стола Сун Вэя красовался искусно вырезанный из дерева замысловатый драконий узор в виде раскрытой пасти. И Лян отчетливо помнил, как прошлой ночью Сун Сяои достал из этой драконьей пасти тот самый изумруд.
Желая развеять свои сомнения, И Лян глубоко вздохнул, шагнул в комнату и, не сводя глаз с тайника, дрожащими пальцами сунул руку в разинутую пасть дракона. Ощутив холод металла, он извлек на свет круглый нефритовый диск — и тут рука И Ляна замерла.
Прикосновение к этому изумруду было до боли знакомым: оно точь-в-точь совпадало с ощущением от камня на его собственной груди.
Держа обе зеленые реликвии, И Лян осторожно поднес свой камень к выемке в центре другого. Практически без усилий, совершенно естественным образом два камня мгновенно слились в единое целое, причем вырезанные на нем два иероглифа «И Лян» оказались аккуратно снаружи и были видны предельно четко.
Увидев это, И Лян лишился дара речи!
Охваченный паникой и не успевая толком сообразить, что к чему, он быстро разъединил камни, водрузил принадлежавший Сун Вэю экземпляр обратно на место, спрятал собственный камень в карман и только собрался повернуться к выходу, как у самой двери раздался звук.
Знакомый низкий голос произнес:
— Что ты здесь делаешь?
http://bllate.org/book/39229/4954610
Готово: