Цю Цзыцзя произнес: — Давайте всё-таки не будем здесь оставаться! Вдруг этот убийца расправится с учительницей, а потом вернется!
Му Цинь тоже понимал, что задерживаться здесь не стоит. Он пощупал руку мертвеца и долго наблюдал за ним: тело уже начало остывать, этот человек был мертвее некуда.
Тогда Му Цинь наконец убедился, что недавнее движение действительно было нервной рефлекторной реакцией трупа. Ему ничего не оставалось, как подняться на ноги и сказать Цю Цзыцзя и Чэн Госюю: — Следы убийцы ведут вон к тому двору за зданием. Воспользуемся тем, что он схватил учительницу, и обыщем территорию возле небольшой часовни.
В этот момент Чэн Госюй неожиданно подал голос, и в его тоне странным образом прозвучал легкий трепет: — А как же та женщина?
Цю Цзыцзя встревоженно выпалил: — К черту женщину! Мы сами себя едва спасаем, откуда нам думать о других!
Поведение в духе «видеть умирающего и не помочь» было довольно жестоким, однако по манерам и словам Цю Цзыцзя сразу было видно, что он человек легкомысленный и бесчувственный, да и Му Цинь вовсе не был великим праведником.
Когда Му Цинь служил в армии, инструктор учил его сохранять хладнокровие, трезво оценивать обстановку и лишь потом действовать. Даже если бы на его глазах самого близкого товарища истязал и убивал враг, он всё равно должен был спокойно выждать, взвесить собственные силы и лишь после этого обдумывать, удастся ли кого-то спасти; ни в коем случае нельзя было терять способность рассуждать здраво из-за сиюминутного порыва.
Это наставление Му Цинь возвел в ранг абсолютной истины и неукоснительно следовал ей даже после увольнения из армии.
Поэтому, немного подумав, Му Цинь произнес: — Риск спасать Хань Ли слишком велик. У нас нет оружия, и, кроме меня, ни у кого из вас нет никаких боевых навыков. К тому же… теперь можно с уверенностью предположить, что убийца — это Сюй Фу. В конце концов, все мы трое здесь, мы не делали ничего лишнего, последний отсутствующий человек сейчас мертв, а Хань Ли похищена, так что это мог быть только Сюй Фу.
Говоря это, Му Цинь также припомнил: — Телосложение Сюй Фу — лучшее среди нас. По моим оценкам, его рост около метра восьмидесяти девяти, а вес — около восьмидесяти пяти килограммов. Возможно, при нем есть короткий нож длиной примерно сантиметров тридцать, а его реакция и сила превосходны.
Раньше Сюй Фу был убийцей, и в этой игре у него гораздо больше опыта, чем у нас. Его психологическая устойчивость определенно на высоте, его не так-то просто сбить с толку словами или ловушками, у нас нет ни единого шанса победить его, а безрассудная попытка кого-то спасти приведет лишь к тому, что мы все погибнем вместе.
Анализ Му Циня сильно давил на Цю Цзыцзя. Тот судорожно втянул воздух и произнес: — Я же знал, что этот убийца! С первого взгляда видно — у него свирепая физиономия!
Му Цинь ничего не ответил. Он по-прежнему хмурился, чувствуя, что здесь что-то не так.
Если убийца действительно Сюй Фу, то почему с самого начала он намеренно отделился от них? Разве не лучше было держаться рядом с ними, чтобы удобнее расправывать? Притвориться, будто он помогает им искать ключ от ворот приюта, а затем, когда они устанут, перебить их поодиночке, да к тому же быть уверенным, что ключ от выхода останется у него в руках — тогда шансы всех беглецов на успешный побег свелись бы к минимуму.
Му Цинь больше не мог ничего придумать и решил временно оставить эти сложные размышления, перейдя к плану действий по ситуации. Он повел Цю Цзыцзя и Чэн Госюя к небольшой часовне напротив жилого корпуса.
Дождь тем временем усиливался, и кровь, оставленная прежним покойником во дворе, быстро смывалась дождевой водой. Эта буря разразилась совсем некстати.
Пройдя через двор и поднявшись на крыльцо часовни, одежда Му Циня и остальных промокла насквозь. Температура в этом приюте была очень низкой, Му Цинь оценивал уличную температуру всего градусов в десять с небольшим. Все они были одеты лишь в тонкие серые рубашки и брюки, что не только не согревало, но и заставляло тело стыть еще сильнее от сырости.
Из-за холода Цю Цзыцзя и Чэн Госюй безостановочно дрожали. Устойчивость Му Циня к холоду была получше — всё-таки он служил в армии. За те пять лет службы у Му Циня бывало, когда приходилось тренироваться на улице при температуре ниже нуля всего лишь в одной тонкой одежде.
Впрочем, взглянув на дрожащих, как в лихорадке, Цю Цзыцзя и Чэн Госюя, Му Цинь сказал: — Скорее в церковь, нельзя больше мокнуть под дождем.
С этими словами они в спешке толкнули церковную дверь… ту самую массивную дверь из красного дерева, на которой были вырезаны змея, обвивающая распятие, и узор из разноцветных ромбовидных стекол.
Дверь была большой и тяжелой, и Му Цинь радовался уже тому, что она не заперта и поддается, если приложить усилие. Однако скверно было то, что во время открывания дверь издала громкий скрип — хотя в дождливую ночь, когда повсюду стоял сплошной шум воды, любой посторонний звук легко заглушался барабанящими по земле потоками дождя.
Му Цинь приоткрыл дверь лишь настолько, чтобы мог протиснуться один человек, а затем поманил Цю Цзыцзя и остальных заходить по очереди.
Оказавшись внутри этой небольшой часовни, располагавшейся на территории приюта, Му Цинь и остальные принялись осматривать внутреннее убранство.
Поскольку это была всего лишь маленькая часовня, внутреннее пространство оказалось небольшим, но в нем явно прослеживался псевдозападный стиль: ряды длинных скамей для прихожан, небольшая сцена, на задней стене которой висело огромное резное распятие Иисуса, а по бокам находились украшения из цветного стекла.
С потолка свисал огромный и роскошный серебряный канделябр — из тех европейских люстр со свечами, с острой треугольной несущей конструкцией поселку и кольцом ответвляющихся светильников, напоминающих ветви деревьев, куда можно было ставить свечи. Такие люстры имели подъемный механизм: они висели на железных цепях, и служители культа могли опустить люстру вниз, закрепить на подсвечниках белоснежные свечи, зажечь их, а затем поднять люстру наверх.
Раньше, когда в Европе еще не изобрели электрических ламп, люди пользовались в основном такими светильниками: простая подставка со свечой, на которую иногда сверху надевали прозрачный колпак, чтобы ветер не задул огонь. Чаще всего они даже не нуждались в подсвечниках, обходясь обычной свечой на столе.
Конечно, так жили бедняки, а роскошествующие европейские аристократы любили изготавливать вычурные и изящные серебряные подсвечники, куда уже и ставили свечи. Они превращали осветительные приборы в подобие декоративных украшений, а сообразив, что ставить лампы только на стол недостаточно для того, чтобы комната выглядела яркой и роскошной, делали подсвечники еще больше и вешали их на железных цепях к потолку — именно так и появились люстры со свечами.
В современном обществе подобные люстры сохранили разве что внешнюю форму свечей, а на деле представляют собой лампочки, стилизованные под языки пламени и висящие в домах для красоты.
Однако Му Цинь обнаружил, что люстра в этой маленькой часовне была самой традиционной — из тех, что работали исключительно на свечах. И хотя она действительно выглядела изящно и красиво, это доставляло множество неудобств: электрическую лампу можно было зажечь в темноте мгновенно, а с такой старинной люстрой со свечами это не проходило.
К счастью, в церкви нашлись и другие источники света, например настенные светильники. Настенные бра были самыми настоящими электрическими лампами, однако внутри них, судя по всему, перегорело множество лампочек, и когда Му Цинь нащупал выключатель, ему удалось включить едва ли парочку, так что во всей часовне царил непроглядный полумрак.
— Слишком темно, — Цю Цзыцзя собирался как следует обыскать часовню, но темнота преграждала ему путь, и когда он уже в третий раз споткнулся о торчащую из пола доску, он сказал Му Циню: — Мы что, не можем сначала сообразить и найти фонарик?
Му Цинь не ответил. Он поднялся на церковную сцену, по обе стороны которой висели темно-красные портьеры, а за ними стояли шкафы для хранения утвари — в основном в них держали Библию, распятия и прочие предметы, необходимые для молитв.
После того как приют забросили, содержимое этих сломанных шкафов в основном вынесли, и Му Цинь нашел лишь в одном из шкафчиков Библию, у которой, казалось, острым предметом срезали половину страниц, а на обложке оставались черные пятна.
При тусклом свете Му Цинь машинально пролистал эту наполовину утерянную Библию. Книга была на английском языке, перед глазами пестрили густые ряды букв, которых Му Цинь почти не понимал, поэтому, перевернув пару страниц, он отбросил ее в сторону.
Затем Му Цинь продолжил шарить по шкафам и в самом последнем отделении наконец обнаружил то, что было нужно: несколько пожелтевших свечей разной длины, коробочку использованных спичек и два подсвечника — всё это лежало в самом дальнем ящике.
— Теперь у нас будет свет, — Му Цинь достал подсвечники, выбрал свечу подлиннее и зажег ее спичкой.
Увидев люстру на потолке, Му Цинь сразу подумал о том, что раз в этой часовне есть такие древние вещи, то логично, что к ним должны прилагаться и свечи со спичками.
Вскоре слабый огонек свечи успешно осветил пространство вокруг Му Циня, и он отправился с ней разгонять тьму в дальних углах часовни.
Огонек в руке Му Циня привлек внимание Чэн Госюя и Цю Цзыцзя. Перекинувшись несколькими фразами, те тоже достали из шкафа свечи и зажгли их. Обретя источники света, троица принялась исследовать часовню. И хотя это было маленькое здание, тайных уголков в нем хватало. Во-первых… они обратили внимание на то, что в церкви есть второй этаж.
Внутри имелся второй этаж, но лестница, ведущая наверх, обрушилась — неизвестно по какой причине. От лестницы остались лишь обломки, а груда руин громоздилась в углу лестничного пролета. Чтобы попасть на второй этаж, Му Циню пришлось бы тащить стулья и прочие вещи, сооружая из них возвышение, чтобы забраться наверх, но это отняло бы слишком много времени и сил, так что, подумав, Му Цинь и остальные от этой затеи отказались.
— Идите сюда скорее! Тут полно крови! — вскоре Цю Цзыцзя обнаружил в церкви ряд сильно поврежденных длинных скамей. Казалось, кто-то грубо разрушил их: скамьи были разбиты в щепки, а доски и гвозди валялись на полу. Цю Цзыцзя заметил, что на этих досках осталось множество следов крови.
Му Цинь подошел и бросил взгляд на доски: кровь была свежей, но уже начала понемногу густеть. Следом Му Цинь заметил, что кровавые следы тянутся до самых церковных дверей. Осознав кое-что, Му Цинь сказал с тревогой в голосе: — Похоже, это и есть место первого нападения.
Цю Цзыцзя тут же всё понял и в ужасе произнес: — Ты хочешь сказать, что тот мертвец, которого мы видели раньше, подвергся нападению здесь?
— Должно быть, так. На него напали здесь, и он бросился к выходу, спасая свою жизнь, — произнес Му Цинь и, подняв подсвечник, подошел к дверям часовни. Из-за царившего вокруг полумрака они не заметили этого, когда входили, но створки двери тоже были сплошь забрызганы кровью.
— У меня дурное предчувствие, мне кажется, нам нужно поскорее отсюда убираться? — увидев столько крови на полу и на дверях, Цю Цзыцзя снова невольно задрожал всем телом.
Му Цинь ответил: — Не спеши. Это хороший шанс, пока убийца не может явиться сюда с минуты на минуту, мы должны как можно быстрее всё здесь обыскать.
Цю Цзыцзя возразил: — Но убийца расправляется с учительницей, разве это займет много времени? А вдруг он вернется с минуты на минуту?
— Он вовсе не обязательно знает, что мы здесь, — Му Цинь выглянул через оконное стекло наружу и рассудил: — На улице всё еще бушует ливень, шум дождя и потоки воды уничтожат наши следы. Это заставит убийцу потерять ориентиры и даст нам больше времени на поиски.
То-то и оно, но стоило только вспомнить об ужасном убийце, который в любую секунду мог вернуться в эту часовню, как все трое невольно ускорили поиски. Они по очереди шарили по скамьям и углам церкви, надеясь раздобыть хоть какие-нибудь ценные подсказки.
Му Цинь подошел к церковной сцене. Это была сцена средних размеров, обычно предназначавшаяся для того, чтобы выступающие там священнослужители могли обратиться к пастве, а порой на нее приглашали хор монахинь исполнять духовные песнопения, так что на сцене стоял музыкальный инструмент — пианино.
Почти всё мало-мальски ценное из заброшенного приюта уже вынесли, но это пианино, очевидно стоявшее немалых денег, словно позабыли, и оно по-прежнему стояло на месте. Инструмент был угольно-черным, покрытым слоем глянцевого лака, но сверху лежал толстый слой пыли. Му Цинь приблизился к нему и коснулся крышки пальцами, оставив на ней четкие следы.
Затем Му Цинь открыл крышку: под ней обнаружились контрастирующие черно-белые клавиши — благодаря защитной крышке они отлично сохранились. Му Цинь выбрал клавишу с самым низким звуком и слегка нажал на нее, извлекая из пианино глухой короткий аккорд.
Хотя звук был низким и коротким, внезапная музыка всё же испугала Цю Цзыцзя и Чэн Госюя, обыскивавших другие уголки. Цю Цзыцзя семенящими шажками подбежал ближе и предостерег Му Циня: — Тебе сейчас еще и на пианино охота играть!
Му Цинь пропустил предупреждение Цю Цзыцзя мимо ушей. Он всё так же зачарованно смотрел на инструмент: это пианино пробудило в нем кое-какие воспоминания.
После смерти приемных родителей Му Цинь в основном жил один. Он ютился в оставленной ими квартире площадью в восемьдесят квадратных метров, и хотя позже эту квартиру захватил и перепродал бессовестный дядюшка, Му Цинь помнил, что в кабинете приемных родителей тоже стояло красивое пианино.
Му Цинь не обладал музыкальным слухом. В детстве он был тем еще проказником, полным энергии и любившим везде шнырять: ловить птиц, лазать по деревьям и извазюкаться в грязи с ног до головы. У него не было ни малейшего желания сидеть сложа руки и учиться, не говоря уже о таком требующем колоссального терпения занятии, как музыка.
Поэтому приемные родители не стали принуждать Му Циня осваивать какие-либо особые навыки. Те годы, пока они были живы, можно было назвать поистине счастливым детством: они позволяли ему расти беззаботным, и за это Му Цинь по сей день был бесконечно благодарен им за воспитание.
В отличие от него, оба приемных родителя обладали музыкальным талантом, особенно приемный отец. Говорили, что он даже завоевывал призы на каких-то мировых фортепианных конкурсах, и полученный тогда кубок долго стоял на полке в кабинете.
Вот только Му Цинь тогда был мал и не имел ни малейшего представления о победах или наградах. Он не понимал, что это такое, ему просто казалось, что приемный отец играет на пианино удивительно красиво, и каждый раз, когда тот поднимал руки и начинал музицировать, Му Цинь пробирался в кабинет и послушно примостившись у него на коленях, слушал музыку.
Благодаря приемному отцу, повзрослев, Му Цинь испытывал огромную симпатию к людям, умеющим играть на пианино. Быть может, благородство и глубина, присущие приемным родителям, оставили в его душе столь глубокий, неизгладимый след через музыку, и всякий раз, слыша фортепианные мелодии, Му Цинь неизменно погружался в них с головой.
Свою первую любовь Му Цинь встретил именно благодаря музыке.
Тогда он учился в старших классах престижной городской школы. Приемные родители уже давно умерли, а опека над Му Цинем была передана дядюшке. Из всех пороков у дядюшки был один — он страсть как любил азартные игры.
Хотя дядюшка вечно уверял, что не играет по-крупному, так, балуется на пару сотен юаней, было очевидно, что это бездонная бочка. Вскоре он промотал всё собственное имущество, жена и сын разбежались кто куда, но даже заполучив опеку над Му Цинем и наследство его приемных родителей, он не смог избавиться от этой дурной привычки. Не желая, чтобы имущество, оставленное приемными родителями, вот так транжирилось, Му Цинь всеми правдами и неправдами пытался вырваться из-под его опеки.
Однако Му Цинь был всего лишь несовершеннолетним ребенком. Дядюшка, помимо транжирства в азартных играх, в бытовом плане Му Циня не ущемлял, не бил и не ругал, так что отделаться от него оказалось не так-то просто. Не видя другого выхода, Му Цинь начал отчаянно налегать на учебу в надежде поступить в хороший университет где-нибудь подальше и навсегда уехать от этого никчемного старика.
Учась изо всех сил, Му Цинь оставался на вечерние занятия еще с первого года старшей школы. В то время школа не обязывала первоклассников посещать вечерники — они начинались со второго года, — но Му Цинь хотел ускорить процесс обучения, поэтому прибился к парочке учеников из второго класса и ходил на вечерние занятия вместе с ними. Он сидел в углу класса, обложившись горой тетрадей, и исступленно строчил задания.
В то время как остальные ученики тайком болтались на вечерних занятиях, перекидывались записками, сидели в телефонах и всячески развлекались, один лишь Му Цинь добросовестно и прилежно выполнял домашнюю работу.
Рядом с классом самоподготовки второклассников находилась музыкальная комната, где и стояло пианино.
Школьные ученики, специализировавшиеся на музыке, занимались в этой комнате каждый вечер во время самоподготовки. Поэтому Му Цинь каждую ночь писал свои контрольные и задания под прекрасные звуки фортепианной музыки, доносившиеся из соседней музыкальной комнаты.
Шло время, и Му Цинь постепенно заметил, что играющий в соседней комнате человек словно бы совершенствуется с каждым днем. Пьеса, которую тот постоянно разучивал, стала Му Синю до боли знакомой, а исполнение — всё более плавным и виртуозным. Му Циня, неизменно притягиваемого музыкой, в один прекрасный день не удержало на месте: ему захотелось заглянуть в музыкальную комнату и посмотреть, кто же там играет.
Му Цинь быстро перешел к делу. Воспользовавшись десятиминутным перерывом между занятиями самоподготовкой, он направился к соседней музыкальной комнате. Дверь была закрыта, толкать ее Му Цинь не осмелился — он просто встал у окна и заглянул внутрь.
И тогда Му Цинь увидел свою первую любовь — высокого и худого парня.
Верно, парня.
Даже став совершеннолетним, Му Цинь до конца не был уверен, можно ли назвать его гомосексуалом: до первой влюбленности он не испытывал ни к кому никаких чувств, ни к парням, ни к девушкам. Но человеком, которого он полюбил первым, действительно оказался юноша, и звали его Чжоу Юэ.
Чжоу Юэ учился с Му Цинем в одном потоке, но в разных классах: Му Цинь был в обычном классе, а Чжоу Юэ — в специализированном. Говорили, что семья Чжоу Юэ баснословно богата, а сам он — элитный ученик, воспитанный по системе лучших стандартов. У него были не только прекрасные успехи по всем предметам, но и выдающиеся музыкальные данные: он начал заниматься фортепиано с раннего детства и собрал бесчисленное множество наград, заслуживая звания настоящего гения.
Школа относилась к приему таких учеников с огромным вниманием, так что едва Чжоу Юэ поступил, как тут же оказался в центре всеобщего внимания. Директор, завуч и преподаватели всех предметов проявляли к нему максимум заботы, а учитывая отличную успеваемость и смазливую внешность — мягкий, красивый и интеллигентный парень, — выражаясь языком некоторых молодежных романов, Чжоу Юэ казался словно сияющий принц школьного городка.
Му Циню по определению не стоило и надеяться дотянуться до такого принца, да он и не помышлял об этом. Его просто очаровывало то, как этот человек сосредоточенно играл за пианино. Каждый вечер во время самоподготовки Му Цинь бегал к окну музыкальной комнаты и тайком наблюдал за игрой Чжоу Юэ. Со временем Чжоу Юэ легко обнаружил присутствие Му Циня и распахнул дверь музыкальной комнаты, приглашая его войти.
Му Цинь до сих пор помнил первые слова, сказанные ему Чжоу Юэ после того, как он перешагнул порог: — Почему ты стоял там и подглядывал за мной?
От этого вопроса Му Цинь залился краской до корней волос и долго мямлил, прежде чем высказать Чжоу Юэ правду: — Мелодия, которую ты вечно разучиваешь, — это любимая фортепианная пьеса моего покойного отца. Когда я вижу, как ты играешь, я… начинаю скучать по папе.
Му Цинь тосковал по приемным родителям. Для него они были проводниками по жизни: хотя те и не были его кровными отцами и матерями, они дали ему практически всё.
Ответ Му Циня, похоже, сильно удивил юношу за пианино. Тот не стал упрекать Му Циня за бестактность в виде тайного наблюдения, а заговорил с ним и даже разрешил заходить внутрь всякий раз, когда захочется послушать музыку, вместо того чтобы околачиваться снаружи.
После этого Му Цинь и Чжоу Юэ совершенно естественно стали друзьями — тайными друзьями. В то время в школе мало кто знал об их отношениях, и никто бы в жизни не связал всеобщего любимца и школьного «принца» с таким рядовым, незаметным учеником, как Му Цинь.
Однако тогда их чувства были очень крепки. Му Цинь частенько наведывался к Чжоу Юэ в музыкальную комнату во время вечерней самоподготовки, они болтали обо всем на свете, и Чжоу Юэ даже учил Му Циня играть на пианино, за руку показывая нужные движения. Му Цинь по сей день помнил ощущение чистых, точеных пальцев Чжоу Юэ, лежавших на его ладони.
Это было прямо как гадкий утенок, удостоившийся милости благородного и прекрасного лебедя.
Позже они даже начали встречаться — в том самом смысле, как встречаются близкие влюбленные. Момент начала их отношений Му Цинь помнил смутно: он помнил лишь, как однажды они сидели вдвоем на скамье перед пианино в музыкальной комнате, Му Цинь, как обычно, смотрел на играющего Чжоу Юэ, а когда тот закончил, опустил голову и встретился с ним взглядом. Му Цинь тоже заглянул в глаза напротив и увидел, как в темных, словно ночное небо, зрачках Чжоу Юэ отражается его собственное лицо. Не удержавшись, он подался ближе, желая рассмотреть всё лучше, но совершенно неожиданно Чжоу Юэ наклонился сам и поцеловал его в губы.
После этого поцелуя они перестали быть просто друзьями, превратившись в возлюбленных.
То была первая любовь Му Циня, обреченная на отсутствие будущего. Эти отношения никто не заметил: их не прерывали ни учителя, ни родители, ни другие ученики. Они сладко встречались с первого года старшей школы до самого выпуска, а после экзаменов… связь оборвалась окончательно.
У Му Циня не было денег на учебу в университете. Хотя его блестящие результаты позволяли ему поступить в тот же престижный вуз, куда шел Чжоу Юэ, и если бы он рассказал Чжоу Юэ о своем положении, тот, пожалуй, попытался бы ему помочь — ведь Чжоу Юэ был из состоятельной семьи, искренне любил Му Циня и неизменно славился умением открыто общаться, всегда без утайки делясь своими мыслями и говоря Му Циню, как сильно тот ему дорог.
Но в конце концов Му Цинь отказался от этой мысли и предпочел отправиться на военную службу.
Помимо вопросов гордости, главной причиной было то, что Му Цинь понимал: у них с Чжоу Юэ нет будущего.
Они изначально принадлежали к разным мирам. У Чжоу Юэ были связи, положение и возможности, ему было предначертано взлететь высоко, в то время как у Му Циня не было ничего, и он лишь тянул бы Чжоу Юэ назад, навешивая на него клеймо гомосексуала и навлекая на него насмешки и пересуды.
Поэтому в итоге он просто ушел, не попрощавшись.
Вспомнив об этом, Му Цинь слегка вздохнул и привычным движением захлопнул покрытую пылью крышку пианино.
В конце концов, дело было еще и в том, что Му Цинь трусоват. С самого начала он рассчитывал на худший исход в отношениях с тем человеком и никогда не смел надеяться на счастливый конец, поэтому в итоге предпочел отступить.
Всё это осталось далеко в прошлом. Му Цинь не только отслужил пять лет, но и проработал после армии еще года четыре. Сейчас ему двадцать восемь, он больше не тот наивный юнец, тонущий в грезах первой любви. Он стал намного зрелее — словно его разобрали по винтику с головы до ног, заменив все детали, и он превратился в совершенно другого человека.
http://bllate.org/book/39015/4920070
Готово:
