Глава седьмая
Ли Мочэнь слегка приоткрыл глаза. После крепкого сна он чувствовал себя немного растерянным, а туманная дымка, заплывшая в фиалковые зрачки, делала его невероятно притягательным.
Он уже давно так сладко не высыпался. Уголки его губ удовлетворенно приподнялись, но улыбка еще не успела сформироваться, как Ли Мочэнь резко подскочил. Где это он? Он ведь заснул мертвым сном и даже не заметил этого! С каких это пор его бдительность стала такой никудышной? Ли Мочэнь редко хмурился, но сейчас его брови сошлись на переносице.
Вчера... кажется...
Все воспоминания хлынули потоком, словно морской прилив. Взгляд Ли Мочэня мгновенно стал холодным и неподвижным.
— Проснулся.
Раздался чуть слышный, леденящий голос.
Ли Мочэнь спокойно и безмятежно перевел фиалковые глаза на обладателя этого голоса. Простая черная одежда, природное величие властелина и ослепительная, соблазняющая весь мир внешность — кто еще мог быть перед ним?
Он не произнес ни слова, лишь молча разглядывал «императорского отца», которого, по идее, видел всего во второй раз в жизни. Тот действительно был безупречен, но в его прекрасных чертах таился нескрываемый, пробирающий до костей холод.
Ли Хань тоже просто стоял неподвижно, позволяя ребенку разглядывать себя. С виду ледяной и неприступный, в глубине души он испытывал удивление и замешательство. Совсем еще четырехлетний малыш — и такой холодный, спокойный взгляд! А еще это внутреннее равновесие и невозмутимость, каких не встретишь даже у взрослых. Невероятно!
И Ли Мочэнь, и Ли Хань хранили молчание, глядя друг на друга. Казалось, они устроили состязание: кто первый заговорит и у кого крепче нервы.
— Почему ты не говоришь?
В конце концов тишину нарушил Ли Хань, потому что понял: заставить заговорить этого малыша первыми не удастся ни за что. Сам не зная почему, он просто был в этом уверен.
— ...
Ни звука в ответ. Ли Мочэнь по-прежнему молчал.
— Тебе уже четыре года, а ты до сих пор не умеешь разговаривать? Или ты немой?
В голосе Ли Ханя послылась насмешка, смешанная с ледяными, но на редкость бархатными нотками, однако выражение лица оставалось прежним — холодным и суровым.
— Не о чем говорить!
Слова слетели с его губ легко и непринужденно. Мягкий, детский голосок звучал невероятно звонко и чисто, а в сочетании с невозмутимым, но до нелепого милым личиком это производило удивительно гармоничное впечатление, словно он с рождения должен был держаться именно так.
— ...
Ли Хань промолчал, лишь чуть заметно усмехнулся. Не о чем говорить? Интересно.
— Тебе грустно?
Этот вопрос прозвучал совершенно внезапно. И тем не менее Ли Хань знал: ребенок поймет. Его спокойный и невозмутимый вид заставлял невольно забыть, что перед ним всего лишь четырехлетний малыш.
— ...
Ли Мочэнь вдруг улыбнулся — холодной, полной горькой иронии усмешкой, словно издеваясь над тем, насколько глупым был этот вопрос.
Грустно? После того дня, когда ему исполнилось семь, он давно забыл, что такое грусть. Остались лишь фальшивое спокойствие и застывшие, не знающие никаких колебаний эмоции, словно он был каким-то роботом...
Хотя эта улыбка мелькнула и тут же исчезла, Ли Хань разглядел ее отчетливо. Как правитель, он никогда и никому не позволял так над собой смеяться, тем более какому-то четырехлетнему малýсу!
— Ты понимаешь, с кем сейчас разговариваешь?
Ли Хань опасно прищурился, и от всего его тела повеяло такой ледяной аурой, которая прямо кричала: «Опасно, не приближайся!»
— ...
Ли Мочэнь же ничуть не испугался. Он по-прежнему оставался спокойным и отстраненным, а его чистые фиалковые глаза без тени страха смотрели прямо в эти черные, как тушь, глаза, источавшие холод.
Вновь воцарилось долгое, молчаливое противостояние.
— Уа-уа... Хочу к отцу...
Громкий плач, раздавшийся у входа в покои, вмиг разрушил странную и напряженную тишину.
Ли Хань с легким раздражением нахмурился и посмотрел на двери. Ли Мочэню же было явно неинтересно наблюдать за чужими драмами: он сам по себе завалился на роскошную императорскую кровать и прикрыл глаза, собираясь помедитировать. На сегодня он потратил слишком много сил и действительно устал — детское тело было слишком слабым. Впрочем, этот мужчина вроде бы не испытывал к нему зла. А раз опасности нет, то остальное не имеет никакого значения.
Заметив, что Ли Мочэнь улегся спать прямо поверх покрывала, Ли Хань остался с абсолютно беспристрастным выражением лица. С закрытыми глазами и во сне ребенок больше не казался таким отстраненным и холодным — на смену этому пришла мягкость. Сейчас он выглядел гораздо более живым, подобающе своему возрасту, и оттого притягивал к себе еще больше.
— Что здесь происходит?
Выйдя наружу, холодно бросил Ли Хань. От его ледяного голоса, в котором клокотал скрытый гнев, придворные евнухи и стражники у входа дружно задрожали.
— В-ваше Величество...
Стоявший во главе стражи командир низко опустил голову, по его лицу градом катился холодный пот, и он в ужасе пытался подобрать слова для оправдания.
— Па-па... Отец...
Рядом плакал маленький мальчик с хорошеньким, нежным личиком, которое уже было насквозь мокрым от слез. Это был сын благородной супруги Шуй — Первый принц Ли Сянжо. Увидев вышедшего отца, он невероятно обрадовался, хотя и побаивался исходившего от того холода.
— Сянжо?
Ли Хань недовольно нахмурился.
— Возвращайся к своей матери.
Благородная супруга Шуй трагически погибла несколько месяцев назад, убийца уже понес наказание по закону, а после нее остался четырехлетний Ли Сянжо и Ли Сянци, которому едва исполнился год.
Ли Хань уже давно отдал Ли Сянжо на воспитание бездетной наложнице Сюэ, а Ли Сянци — консорту Нин. Последние несколько лет он перестал часто навещать наложников-мужчин, набирая в гарем преимущественно женщин, поэтому за последние годы число принцев и принцесс резко возросло.
— Уа... Отец, Сянжо... Сянжо так долго... не видел отца!
Пока была жива благородная супруга Шуй, он мог видеться со своим похожим на божество отцом гораздо чаще. Но стоило ему переехать к другой наложнице, как отец словно забыл о его существовании.
Хотя ему было всего четыре года, в его маленьком сердечке уже жила глубокая сыновняя тоска по отцу.
Гуляя по дворцу, он случайно заметил отца, который спешно куда-то шел, прижимая к груди какого-то малыша. Он даже звал его, но отец даже не обернулся — он был занят тем, что бережно нес ребенка на руках. В тот самый миг мальчик почувствовал жгучую зависть к тому, кто был у отца на руках. Ведь отец никогда, ни разу не брал его на ручки!
Семена зависти упали в благодатную почву его детского сердца и со временем пустили корни, проросли, а в будущем разрослись до таких масштабов, что сдержать их стало уже невозможно.
Бродя по следам императора, он долго искал и в конце концов добрался до личных покоев отца — Дворца Лунцзюэ. Однако стражники у входа наотрез отказались его пускать. Будучи ребенком, он тут же закатил истерику и устроил скандал, что и привело к нынешней сцене.
— Сянжо, не балуйся. Пусть кто-нибудь отведет Первого принца обратно.
Бросив эти холодные слова, Ли Хань больше не удостоил Ли Сянжо взглядом и шагнул обратно в покои. Снаружи еще какое-то время доносился затихающий детский плач, пока наконец не стих совсем. Прислушиваясь к этому плачу, Ли Хань поймал себя на странном чувстве: вот это... действительно было похоже на поведение обычного ребенка!
Стоя у драконьей кровати и глядя на мирно спящего мальчика, он недоумевал. Хотя он почти ничего не знал об этом ребенке... ну да, дети есть дети: пусть он и холодноват, но всё же ребенок. Однако этот малыш... совсем не походил на остальных детей!
Если предположить, что Вань Фэнцзюнь жестоко с ним обращался и именно поэтому тот вырос таким замкнутым и равнодушным — это исключено. Ли Хань постоянно держал все под контролем и приказывал людям следить за каждым шагом. Этот ребенок был для него дороже всех сокровищ. Так в чем же причина? Что заставило его стать таким?
А Ли Мочэнь на самом деле вовсе и не спал. Он прекрасно чувствовал, что пристальный взгляд Ли Ханя по-прежнему прикован к нему, но ему было совершенно неинтересно гадать, что этот взгляд означает. Он просто продолжал лежать с закрытыми глазами.
— Раз проснулся — вставай, поешь.
Холодно и равнодушно произнес Ли Хань.
Ли Мочэнь и не думал притворяться. Он тут же открыл глаза и сел на постели, не выказывая ни капли смущения от того, что его раскусили. Его спокойный и отрешенный взгляд упал на изысканные угощения, неизвестно когда появившиеся на столе. Ощутив легкий голод, он молча сунул ноги в туфли, уселся напротив Ли Ханя и принялся за еду, не удосужившись даже поздороваться.
Ли Хань лишь слегка приподнял брови. Никакого гнева он не почувствовал, просто молча наблюдав за тем, как мальчик ест. Зато стоявшие вокруг служанки вытаращили глаза от изумления. Э-э... Как Третий принц смеет вести себя столь бесцеремонно? Мало того, что не поприветствовал императора по всем правилам, так еще и уселся за стол и сразу начал есть! Все присутствующие были глубоко шокированы.
Всю трапезу Ли Мочэнь ел, а Ли Хань просто смотрел на него. Мальчика немного удивляло, почему этот мужчина только смотрит и ничего не ест? Неужели он надеется наесться одним лишь созерцанием его персоны? Впрочем, хоть вопросы и вертелись в голове, задавать их он не собирался — пустая трата времени и слов. У него отроду не было склонности к праздному любопытству.
— Ты не любишь разговаривать?
Ли Хань изначально не планировал ничего спрашивать, но ребенок и впрямь казался чересчур молчаливым — прямо как немой. Сам он тоже не любил болтать попусту, но этот мальчик хранил молчание до какой-то пугающей степени.
— Не хочу.
Услышав в прохладном тоне императора едва уловимые нотки заботы, Ли Мочэнь ответил кратко. Запомни, не «не люблю», а именно «не хочу». Просто нет никакого желания размыкать уста.
— ...
Ли Хань умолк.
Атмосфера снова остыла, но на обоих виновниках этого ледяного безмолвия царящая вокруг зловещая тишина никак не сказывалась: каждый был занят своими мыслями. Зато придворным служанкам и главному евнуху Ли Жэню, стоявленникам в роли бессловесных статуй, в этой невыносимо давящей обстановке пришлось несладко.
Глава восьмая
Словно прошла целая вечность. Ли Мочэнь по-прежнему сидел с отрешенным и спокойным видом, уставившись в одну точку перед собой. Глядя на него, можно было подумать, что он превратился в каменную статую — столько времени застыл в одной позе.
Ли Хань тоже сидел неподвижно, погруженный в глубокие раздумья. Его нахмуренные брови выдавали напряженную работу мысли.
— Ваше Величество... — нерешительно позвал Ли Жэнь, разрывая царившую в покоях тишину.
Ли Хань пришел в себя. Сохраняя молчание, он ждал, пока тот продолжит. Ли Мочэнь же продолжал сидеть со стеклянным взглядом, словно в глубокой медитации.
— Т-Третий ван в этот час... — почтительно начал Ли Жэнь, вытирая со лба несуществующий пот, и тут же умолк, не договорив.
— Мм.
Ли Хань легко кивнул.
— Тогда подать паланкин в Императорский кабинет. — холодно отдал он приказание.
— Слушаюсь, Ваше Величество.
Ли Жэнь с поклоном удалился.
Ли Мочэнь все так же отрешенно смотрел перед собой, будто там, в пустоте, таилось какое-то сокровище. Но стоило ему услышать слова о том, что они отправляются в Императорский кабинет, как его тело едва заметно вздрогнуло, впрочем, мгновенно взяв себя в руки. Ли Хань не заметил этой крошечной перемены.
— С этого момента...
До самого ухода Ли Хань не взглянул на Ли Мочэня ни разу. И лишь когда Ли Жэнь уже ждал их у дверей покоев, император негромко и строго произнес:
— ...будешь жить во Дворце Лунцзюэ.
В его тоне не допускалось никаких возражений. Сказав это, он перешагнул порог и вышел. И он же не заметил, как в глазах Ли Мочэня мелькнуло редкое для него выражение растерянности.
Он был в недоумении? Именно так. Ли Мочэнь, редко поддававшийся каким-либо эмоциям, снова был сбит с толку этим непостижимым императором. Впрочем, замешательство длилось всего мгновение, растаяв так быстро, что могло показаться простой иллюзией...
——————————
Императорский кабинет.
— Говори.
Раздался прохладный голос, в котором таилась легкая, едва уловимая улыбка. Ли Хань смотрел на стоявшего перед ним элегантного мужчину в синих одеждах. Казалось, он заранее знал обо всех требованиях собеседника, и в нем проснулось редкое желание подразнить его.
— Я хочу его.
Интеллигентный мужчина говорил с улыбкой, но его взгляд был предельно серым, а голос звучал твердо и решительно.
— О? А какова цена за обмен?
На красивом, безупречном лице Ли Ханя не дрогнул ни один мускул — он выглядел так, будто давным-давно все понял, и даже догадался, кого именно мужчина имеет в виду под словом «он».
— Он ведь твой самый ценный подчиненный.
Хотя тон Ли Ханя по-прежнему оставался ледяным, в нем уже не было прежнего давящего величия.
— Я предложу за него равноценную замену.
Формулировка по-прежнему оставалась расплывчатой, но он знал: собеседник прекрасно его понял.
— Хорошо. Раз ты принял такое решение, я согласен. Но захочет ли он сам — это уже твои заботы.
Ли Хань слегка кивнул, бросив эту фразу с крайне безответственной интонацией.
— Благодарю старшего брата.
На лице элегантного мужчины — Третьего вана Ли Яня — наконец появилась самая настоящая, искренняя улыбка.
— Завтра же он явится к брату, а я пока откланяюсь.
С трудом сдерживая охватившее его волнение, Ли Янь поспешно отдал придворный поклон и поспешил удалиться.
На этот раз он крепко-накрепко схватит его и не отпустит во веки веков!
Проводив взглядом удаляющуюся фигуру младшего брата, Ли Хань наконец легко вздохнул. До чего же он упрям! Все эти три года — и ради всего лишь одного человека. Сам он вовсе не собирался вмешиваться в их отношения: в конце концов, его это не касалось, верно?
Хотя... возможно, дело было в том, что этот младший брат входил в тот невеликий круг людей, о которых он все-таки заботился, отсюда и эта легкая тревога на душе.
Вернувшись во Дворец Лунцзюэ, он обнаружил, что уже за полночь. Смятение после недавнего мятежа оставило после себя слишком много сложнейших проблем, на урегулирование которых ушло немало времени.
Луна поднялась к самому небу, холодная и одинокая. Лунный свет пробивался сквозь приоткрытое окно, заливая пол серебристым сиянием.
Ли Хань тихо подошел к кровати и замер, всматриваясь в умиротворенное лицо спящего Ли Мочэня. Нежный, точеный носик, чуть припухшие детские губки, а под длинными, похожими на веера ресницами покоились огромные, но сейчас закрытые чистые глаза.
Стоит ему проснуться, как он медленно приоткроет веки, и из них на тебя посмотрят чистые фиалковые зрачки, затуманенные легкой дымкой, пробуждая в душе странное, непередаваемое чувство.
Медленно приподняв веки, Ли Мочэнь без всякого удивления снова встретился взглядом с парой пытливых черных глаз. Он слегка поморщился: с какой стати этот человек вечно пялится на него? Что он надеется в нем отыскать?
— Не спится? Не привык к новому месту?
Ли Хань на этот раз не стал выдерживать привычную паузу молчаливого разглядывания.
Ли Мочэнь покачал головой. Дело было вовсе не в привычке: он от природы спал чутко и проснулся в ту самую секунду, когда тот вошел.
— Детям вредно засиживаться допоздна.
Произнес Ли Хань мягким тоном, словно отчитывая его. В конце концов он скинул верхнюю одежду и лег в постель рядом с Ли Мочэнем. В ответ на удивленный взгляд фиалковых глаз в черной черноте зрачков мелькнуло нечто вроде улыбки, но, к сожалению, Ли Мочэнь этого не заметил.
— Это мои покои.
Констатировав очевидный факт, Ли Хань без всякого удивления заметил, как фиалковые глаза мгновенно вернули себе былое спокойствие. Настолько непроницаемое, что в нем нельзя было отыскать ни единой эмоции.
Знакомая тупая боль снова пронзила все его тело до костей. Не понимая природы этого чувства, Ли Хань вдруг крепко прижал Ли Мочэня к груди, словно пытаясь заглушить терзавшую его боль.
Ли Мочэнь, безусловно, был поражен: с чего это вдруг тот совершил столь странный поступок? Однако он ничего не сказал, потому что вдруг почувствовал себя до безумия, невыносимо уставшим — точно так же, как в ту ночь...
http://bllate.org/book/38932/4907253
Готово: