Император Юн восшел на престол, и евнух Тинъюэ тотчас наполнил его кубок. Владыка поднял чашу, а глашатай во весь голос возвестил:
— Пир начинается!
С парчовых навесов спали занавеси, грохнули барабаны. Придворные и сановники пали ниц, и единодушный хор их голосов подобно грому сотряс террасу Разлученного Журавля:
— Многая лета Вашему Величеству!
За второй чашей вина огласила воздух музыка «Ста птиц», за третьей — на подмостки высыпали танцовщицы.
Когда торжественные тосты завершились, гостям дозволили сесть. Блюда потекли вереницей: восемнадцать перемен горячего, изысканные супы, императорские кушанья, лаковые подносы со сдобой, сушеными плодами и свежими фруктами.
Завидев, что посланцы из поместья гуна Минэня закончили поздравление, маркиз Вэньдин извлек из футляра собственный дар. Обернувшись, он обнаружил, что Сюй Лишань с упоением уплетает цыпленка с грецкими орехами.
Маркиз наклонился к сыну и прошипел:
— Живее собирайся! Наш черед подносить подарки!
Лишань даже взгляда не поднял от тарелки:
— К чему эти приготовления? Отдать подношение, звякнуть парой поздравительных фраз... Помяните мое слово, у Государя от этих речей давно мозоли на ушах.
Маркиз ткнул его пальцем в лоб:
— Вся зала сидит, боясь дыхание перевести, каждое слово взвешивает, и лишь ты, бестолочь, ни о чем не печешься... Быстро вставай!
Лишань ловко пристроил во рту последний сочный кусок, утерся платочком, оправил халат и, подхватив грушевый ларчик, поспешил вслед за отцом к возвышению.
Минуя места, отведенные принцам, Лишань заметил, что Князь Су отсутствует. Цзин Чэн с азартом резался в кости с юношей лет семнадцати-восемнадцати. Тот, хоть и уступал Пятому принцу в изнеженной яркости, обладал чистым ликом и сдержанной выправкой; его желтое парчовое одеяние переливалось в свете фонарей — должно быть, это и был Шестой принц, Цзин Яо, известный своим беспечным нравом. Второй принц, Цзин Минь, в это время вполголоса беседовал со своим соседом. Последний, усмехнувшись, чуть повернул голову, и его мягкий, теплый взгляд с прищуром «персиковых глаз» соскользнул на Лишаня.
Встретившись взором с Цзин Минем, Лишань вежливо склонил голову и устремился выше.
Взойдя на платформу, отец и сын отвесили глубокий поклон. Маркиз Вэньдин преподнес свиток «Персики долголетия» работы знаменитого мастера живописи из Циньчжоу — Цуй Вэня. В свое время немало знатных ценителей осаждали дом живописца, предлагая за его работы сумасшедшие деньги, но тот неизменно отказывал. Лишань понятия не имел, где отец ухитрился раздобыть эту картину, однако Император Юн, развернув свиток, удовлетворенно усмехнулся — лесть попала в цель, ведь Государь страстно увлекался каллиграфией и собирал редкие шедевры.
— Рушуй проявил трогательное усердие, — произнес Император Юн, обратившись к маркизу по второму имени. — В свое время Я сам посылал в Циньчжоу за его картинами, но вернулся ни с чем, о чем не раз сожалел. Кто бы мог подумать, что ты утешишь Мою скромную слабость?
С этими словами Император перевел взгляд за спину маркиза:
— Шестой из рода Сюй, подойди ближе.
— Желаю Вашему Величеству доброго здравия и благоденствия, — Лишань препоручил ларчик подоспевшему слуге. Тот бережно отворил крышку, извлекая еще один свиток.
Двое евнухов осторожно раскатали шелковое полотно. На левом крае возвышался утес, у подножия которого пышно цвели пионы — алые, золотистые, нежно-розовые и изумрудные оттенки переплетались в буйном созвучии. В центре на выступе застыла длиннохвостая синица с изящным синим оперением, прописанным до мельчайших перышек. Венчал композицию единственный иероглиф «Долголетие» — размашистый, чеканный, вбитый в шелк словно резцом.
Лишань склонил голову. Краем глаза он уловил, что руки Императора облачены в перчатки из лисьего меха, подаренные Цзин Минем.
— Ничтожный подносит Вашему Величеству свиток «Пион и длиннохвостая синица», желая Государю долголетия, счастья и вечного процветания Великой Юн.
— Великолепно... Воистину, живопись дышит весенней свежестью, — Император провел пальцем по краю свитка с искренним восхищением. — Чьей кисти принадлежит сей шедевр?
Лишань слегка замешкался:
— Докладываю Вашему Величеству... Сие произведение создано не признанным мастером, а ничтожным вашим слугой.
— Что? — Император Юн искренне изумился. Окинув юношу пристальным взглядом, он вдруг всплеснул руками и рассмеялся: — Ай да Шестой Сюй! Напрасно Я недооценивал твои таланты!
Справившись с порывом победоносно расплыться в улыбке, Лишань придал лицу донельзя почтенный вид, словно смущенный столь высокой похвалой:
— Получив позволение явиться во дворец и поздравить Ваше Величество, ничтожный испытывал радость, перемешанную со страхом. Мне хотелось преподнести драгоценность, достойную монаршей благодати, да только кошелек мой пуст — ни древнего нефрита, ни редкой диковины у меня не найти. Вот и пришлось взять в руки кисть. Пусть эта картина не вышла из-под руки известного живописца, но в ней живет душа, а в иероглифе сокрыта искренность. Благодарю Ваше Величество за то, что не отвергли мой скромный труд.
— Душу и сокрытый блеск твоей кисти Я вижу отчетливо, — Император подал знак слугам убрать свиток. — Повесьте его в Зале Литературной Гармонии.
Зал Литературной Гармонии служил местом, где Государь вершил повседневные дела и давал личные аудиенции сановникам. До сих пор там покоились лишь одиннадцать свитков: десять принадлежали знаменитым живописцам прошлого и настоящего, а одиннадцатый имел особую ценность — то была самая первая детская картина Князя Су. Теперь же к ним добавлялся свиток Сюй Лишаня, завершая число до двенадцати, что наглядно свидетельствовало о невероятной благосклонности монарха.
Придворные ахнули. Маркиз Вэньдин бросил на сына испуганный взгляд и поторопился произнести:
— Ваше Величество переоценивает ничтожные способности моего щенка! Зал Литературной Гармонии — священное место, как может неотёсанная мазня моего сына занимать там место?
— Ты хочешь сказать, у Меня дурной вкус? — Император Юн усмехнулся и сделал знак поднять плюхнувшегося на колени маркиза, после чего вновь повернулся к юноше: — Шестой Сюй, отвечай: достоин ли твой свиток висеть там?
Лишань выпалил без тени сомнений:
— Достоин!
— Вот и Я считаю, что достоин, — рассмеялся Государь и обратился к маркизу: — Рушуй, сколько лет твоему младшему?
— Докладываю Вашему Величеству: сын родился в пору Хлебных дождей, нынче ему исполнилось восемнадцать.
— Хм, восемнадцать... Напрасно разбазаривать годы на праздность не стоит. Каллиграфия твоя хороша. Не желаешь ли поступить на службу во дворец? Я мог бы определить тебя писцом в Академию Развития Литературы или... — Император покосился на стоявшего подле Цзин Шу, —...канцеляристом в Управление стражи Цзиньчжао?
Князь Су смотрел прямо перед собой, не произнося ни слова.
Лишань, не заметив немого обмена взглядами между владыкой и его сыном, уже вовсю взвешивал варианты. Ни та, ни другая должность больших чинов не сулила, однако в Академии Бовэньгуань пришлось бы обучать каллиграфии принцев да отпрысков знатных родов, а в Управлении Цзиньчжао — разбирать бумаги самого Князя Су. В обоих случаях круг общения составляла высшая знать, а стало быть, перспектив было хоть отбавляй.
И все же, сопоставив варианты, Лишань склонялся ко второму. Из всех принцев Второй и Третий уже благополучно сдали выпускные испытания в Академии, и над учением все еще пыхтели лишь Пятый да Шестой. А поскольку с Цзин Чэном он и так проводил немало времени, прикрываться личиной учителя каллиграфии не имело смысла. К тому же отвергнуть службу у Цзин Шу знаменовало риск навлечь на себя его гнев. А главное — после недавнего происшествия в монастырской келье Князь Су мог усмотреть в отказе попытку влезть к Императору в фавориты, и тогда уж точно спустил бы с него шкуру!
В этот миг Государь поторопил его:
— Шестой Сюй, к чему лежит твоя душа?
Лишань без промедления склонил голову:
— Докладываю Вашему Величеству: ничтожный мечтает о службе в Управлении стражи Цзиньчжао.
Цзин Шу бросил на него быстрый взгляд.
— Ого, любопытно, — как бы между прочим поинтересовался Император. — И почему же именно туда?
Лишань скромно улыбнулся:
— Оттуда до дома ближе.
Государь на мгновение опешил, а затем со смешком взмахнул рукой:
— Что ж, решено. А теперь ступайте на свои места, продолжайте пир.
Отец и сын в один голос вознесли благодарность и удалились.
Не успели они отойти на десяток шагов, как маркиз Вэньдин занес руку, намереваясь влепить сыну затрещину. Зачуяв неладное, Лишань подобрал полы халата и задал дёру.
Император Юн, наблюдая за ними издали, с улыбкой заметил:
— Всё такой же резвый мальчишка.
— С подобным нравом не место в Управлении стражи Цзиньчжао, — отозвался Цзин Шу.
— А Я считаю иначе. К тому же минуту назад он отменно изображал смирение, — Государь усмехнулся. — Или ты сомневаешься, что сумеешь держать его в руках?
Князь Су оставил вопрос без ответа, лишь склонил голову и испросил позволения удалиться.
***
Пиршество завершилось лишь два часа спустя, когда сановники один за другим начали покидать дворец. Лишань, не желая выслушивать отцовские нотации, поедал дорогу в отдельном экипаже. На Улице Благовонной Пыли карета притормозила. Соскочив на мостовую, юноша нырнул в людской поток, привычно свернул в глухой переулок и забрался в совсем другую марку.
— Уповаю на прощение Вашего Высочества за задержку, — произнес Лишань, принимая чинную позу напротив хозяина экипажа.
— Ты умеешь угождать, — сухо проронил Цзин Шу.
— На террасе Бэхетай нынче только этим и занимались. Раб лишь удачно попал в цель, — отозвался Лишань. — Ваше Высочество не должен меня винить.
Цзин Шу вскинул взгляд:
— Не должен?
— Волен винить, — тут же поправился Лишань.
— Налей чаю, — велел Князь.
Лишань поднялся и подошел ближе.
Положив кисти рук на колени, Цзин Шу отбивал пальцами мерный ритм. Наблюдая, как юноша со спокойным изяществом орудует чайной утварью, как скользят его тонкие пальцы, Князь вполголоса произнес названия чайных фигур:
— «Дракон привносит дождь», «Феникс кланяется», «Союз супругов», «Карп совершает кувырок»...
Лишань легонько приподнял пиалу и, лукаво улыбнувшись, откликнулся:
— «Подношение чаши с почтением».
Цзин Шу пристально смотрел на него пару мгновений, а затем соблюл следующий шаг ритуала и ответил легким поклоном.
— Посторонних нет. Испробуй сам, — произнес он.
Лишань не стал скромничать: оценил цвет настоя, вдохнул аромат, тремя пальцами поднес пиалу к губам и сделал глоток. Заметив, как на его лице изумление сменяет наслаждение, Цзин Шу спросил:
— Каков чай?
— Превосходный утесный сорт... Впрочем, второй раз заваривать не придется, — Лишань невзначай провел языком по нижней губе. — На самом краешке остался аромат орхидеи... — Он приподнял сосуд, вдыхая шлейф, и вскинул взор на собеседника: — В замке Ваше Высочество изволил пить орхидеевое вино?
Цзин Шу молчал, тяжелым, пронзительным взором гипнотизируя юношу. Лишань с улыбкой поставил пиалу на столик, подался вперед и, опершись ладонями о его колено, подобрался по меховому подстилу ближе:
— Сколько Ваше Высочество изволил принять?
— Кувшин, — коротко ответил Князь.
— Совсем немного, — поддел его Лишань. — Выходит, хмель Вашему Высочеству не покровителен? Или вы просто держите себя в железных ежовых рукавицах и никогда не позволяете лишнего?
— Твой хмельной опыт, надо полагать, богаче, — качнул головой Цзин Шу. — Однако сейчас ты пьян.
Лишань приподнялся; его губы замерли в крошечном мгновении от подбородка Цзин Шу:
— Слегка... На одну треть, не более.
— По мне, так ты пьян до полного беспамятства, иначе почему не извлекаешь уроков? — холодновато сказал Цзин Шу.
Лишань тихо рассмеялся:
— Извлекаю, как же иначе? Да только нынче ночью Ваше Высочество первым подал знак.
Брови Цзин Шу сдвинулись к переносице — слово «знак» в этом контексте явно отдавалось дерзостью.
— Напоить меня из пиалы, к которой прикасались ваши губы... Разве это не соблазн? Вы ведь отлично знаете, что выдержки во мне — на грош, а мирских страстей — через край. Мне достаточно одного вашего взгляда, чтобы потерять голову, а тут... — Лишань вздохнул. — Ваше Высочество, не будьте ко мне слишком жестоки.
Цзин Шу опустил взор:
— Я полагал, за годы шатания по веселым заведениям ты пресытился подобными забавами с чашами.
— Поклёп и напраслина! — выдохнул Лишань. — Не верите — спросите Шии! Выведайте у него, соблюдал ли я чистоту и скрыл ли он от вас хоть малость... Кстати, куда он запропастился? Что-то я давно его не видел.
— Постригся в монахи, — произнес Цзин Шу. Заметив, как у юноши округлились глаза, он добавил: — По твоей вине.
Лишань на мгновение замер, не понимая, шутит собеседник или говорит всерьез:
— Неужто он так перепугался, когда я посулил на нем жениться, что опрометью удрал брить голову и принимать обет?
— Он приполз ко мне в слезах и соплях, вымаливая услать его подальше, хотя бы за тридевять земель от Шестого молодого господина Сюй с его безумными речами.
— Ваше Высочество, ну хватит со всей серьезностью выдумывать небылицы, — усмехнулся Лишань. — Персонажи у вас совсем вышли из образа.
Диковинная фраза удивила Цзин Шу. Он переспросил, что сие значит.
— Сие значит, когда человек ведет себя наперекор своей истинной натуре: выбалтывает лишнее или совершает то, что ему отнюдь не свойственно. Вот как минуту назад, — Лишань ловко возвратился к началу, — когда Ваше Высочество велел мне испить из вашей чаши.
Уразумев смысл, Цзин Шу медленно выговорил:
— И каков же мой «образ» в твоих глазах?
— О, непреклонный, не трепещущий ни перед богами, ни перед демонами. Тот, кого я истово боюсь и... люблю.
С этими словами Лишань прижал большой палец к подбородку Цзин Шу и с молниеносной быстротой прильнул губами к собственной подушечке пальца. Прежде чем Князь успел опомниться, юноша рванул дверцу кареты и выскочил наружу.
Командующий Синь, сидевший на облучке, лишь уловил свист ветра у самого уха. Не успел он вымолвить и слова, а Лишань уже удрал на добрый десяток шагов — словно за ним гнался сам Владыка преисподней.
«Постойте... А как же хозяин?!»
Синь Нянь мысленно содрогнулся и поспешно заглянул в салон. Сквозь струившийся пар чайного отвара лик Цзин Шу казался абсолютно непроницаемым. Князь откинулся на спинку сиденья, застыв в неподвижной, почти каменной позе.
http://bllate.org/book/38925/5177493
Готово:
