Глава четырнадцатая. Цветы и луна
Не прошло и нескольких дней, как Цзян Ихуай вернулся в Пинчэн с самыми теплыми надеждами и напутствиями от одноклассников.
Перед самым отъездом Дун Лифань подлил масла в огонь, заявив:
— Большой брат, ни в коем случае не ленись, усердно тренируйся! Ждем твоего возвращения, чтобы ты во всей красе показал себя!
И тогда Цзян Ихуай отправился в другое место, чтобы показать себя во всей красе.
Цзян Сяофэн пристроил его в съемочную группу своего хорошего друга, и Цзян Ихуай впервые в жизни сыграл массовку с целыми двумя репликами.
В тот день после окончания съемок Цзян Ихуай, одетый в потрепанные лохмоки, совершенно неожиданно получил целый короб похвалы и взлохмаченную по-дружески макушку. В его душе шевельнулось редкое, тайное ликование, но он ни за что, ни при каких обстоятельствах не признался бы в этом Цзян Сяофэну.
Цзян Ихуай никак не ожидал, что ради двух реплик ему придется пробыть в Пинчэне целый месяц. Еще меньше он ожидал, что в первый же вечер после возвращения в Шуньчэн, не успев даже толком отдохнуть, он в пух и прах разругается с Цзян Сяофэном, а затем схватит фотоаппарат и выбежит из дома.
По правде говоря, Цзян Ихуай считал свой нрав вполне сносным. Во-первых, он от природы не любил дуться на людей и не принимал пустяки близко к сердцу, а во-вторых, строгое воспитание и младший брат под боком требовали от него временами подавать пример старшего.
Однако то, как всё распланировал Цзян Сяофэн, казалось ему глухой, не пропускающей воздуха клеткой. Год за годом она становилась всё более удушающей, и его свобода словно превратилась в запретный плод, для которого в этом мире не осталось места.
На этот раз долгожданные планы на выставку рухнули из-за череды навязанных решений, и Цзян Ихуай не смог сдержать гнева. Это был первый раз, когда он ослушался Цзян Сяофэна.
Цзян Ихуай даже не помнил, когда в последний раз так сильно злился — казалось, будто он всегда был послушным и покладистым. Держа в руках камеру, он бесцельно брел вперед, снедаемый сумбурными мыслями и растерянностью.
Эта дорога пролегла вдоль реки. Она была односторонней и служила связующим звеном между жилым массивом и коммерческим кварталом. Если идти по ней с запада на самое восточное до конца, можно выйти к самой оживленной здешней пешеходной улице.
Движение автомобилей на этом участке ограничивалось, зато пешеходы не были связаны никакими рамками и могли свободно и непринужденно расхаживать туда-сюда. Каждое сумеречное вечернее время множество жителей из окрестных домов, поужинав, покидали свои жилые комплексы и отправлялись сюда. Они прогуливались по дороге к пешеходной улице тройками и четверками или же парами.
Тротуар с одной стороны проезжей части был не слишком широким. В будние дни, когда толпа рассеивалась, тесноты не ощущалось, но сейчас, в эти дни, подобное неизбежно создавало определенные неудобства.
Люди любят праздники и обожают толпиться там, где шумно и весело, поэтому во время торжеств и памятных дат запруженная пешеходами дорога была обычным делом. Но в году находилось еще несколько дней, когда без всяких официальных праздников она все равно привлекала бесчисленные толпы народа.
Как раз сейчас, когда до праздника Цинмин было еще далеко, настала пора цветения сакуры.
В этот момент вишневые деревья вдоль берега цвели пышно и роскошно. Розово-белые гроздья сакуры пестрели облаками, переплетаясь под покровом наступающей ночи. Легкий ветерок колыхал цветочные облака, и лепестки дождем сыпались вниз. Некоторые из них кружась падали на речную гладь, застывали на воде и плыли по течению, а другие неторопливо опускались на землю, образуя мягкий ковер.
Цветы распустились так великолепно, что путешественники, любители полюбоваться цветами, те, кто фотографировал, и те, кто просто вышел на прогулку, невольно отвлекались на эту ежегодную красоту и останавливались в восхищении. Однако скопление людей неизбежно приводило к заторам на дороге.
Цзян Ихуай мысленно вздохнул: хорошо хоть не поехал на велосипеде.
Проходившие мимо люди улыбались, и только на лице Цзян Ихуай не было почти никаких эмоций. Он принадлежал к тем, у кого злость проходила быстрее чем за пять минут, и теперь, когда гнев утих, на смену ему пришло куда более тягостное чувство. Он просто продолжал идти, стараясь не думать о том, почему именно ему так паршиво.
Не успел он пройти и нескольких шагов, как ночная тьма медленно пропитала небосвод. На дороге становилось всё больше людей, а чем больше их было, тем сильнее они теснились. Толпа так и сяк толкала Цзян Ихуай, и остатки прежней хандры в его душе почти полностью рассеялись. Более того, он начал втайне корить себя за то, что ему делать было нечего после сытного обеда, с чего это он вдруг уперся рогом и так опрометьчиво сбежал из дома.
Он еще не успел мысленно дописать эту работу над ошибками, как, подняв голову и оглядевшись по сторонам, случайно заметил впереди прекрасный вид. Его глаза засияли, словно он узрел свет зари.
Прижимая к груди зеркальную камеру, Цзян Ихуай стоял на середине высоты каменного моста и снимал вдаль. Большая часть его лица была скрыта за аппаратом, однако поза выглядела весьма профессионально.
Если вглядеться вдаль по направлению фокуса, можно было увидеть извилистую реку, словно смывающую цветы, и рябь на воде, колеблющуюся под отражением луны — поистине картина, достойная объектива.
Закончив снимать, Цзян Ихуай сместил камеру в поисках нового ракурса. Чуть правее объектив как раз нацелился на толпу: люди в нарядах, чуть более изысканных, чем в будни, оживленно беседовали, проходя под цветами.
После короткого движения объектив в какой-то момент резко замер.
В бескрайнем людском море в тот самый миг, когда чей-то взгляд пересекся с объективом — настолько краткий миг, что им можно было пренебречь, — оба едва заметно замерли.
Через объектив Цзян Ихуай увидел Лу Юэнуна.
Если бы это можно было выразить словами, Цзян Ихуай подумал бы, что в тот момент послышался хрустальный, предельно звонкий звук соприкосновения магнитов.
Ветер снова сорвал лепестки, и несколько из них опустились прямо на плечо Лу Юэнуна. Они замерли неподвижно, точно так же, как и сам Лу Юэнун, тихо стоявший на месте.
Эта сцена очаровала Цзян Ихуай. Он быстро нажал на спуск затвора, тут же опустил камеру и помахал рукой в сторону Лу Юэнуна.
В его выражении лица помимо радости отчетливо проступало немалое самодовольство.
— Ты чего здесь? — когда Лу Юэнун подошел ближе, Цзян Ихуай поправил бейсболку, спрятал довольную улыбку и деланно поинтересовался у него.
— Гуляю. Разве не этот вопрос я должен задать тебе? — Лу Юэнун окинул его озадаченным взглядом и спросил: — Почему ты не на занятиях?
— Староста пришел с проверкой, так мне что, теперь во всем сознаваться? — Затвор снова тихо щелкнул. Цзян Ихуай сосредоточенно смотрел на экран, а тоном изображал полнейшую легкомысленность. — Я же только вчера вернулся, к тому же сегодня выходные. Вот спешу сделать пару кадров, а то если эта драгоценность покроется пылью, старик снова начнет пилить, мол, у меня увлечение на три минуты и покупаю всякую ерунду наугад. Ты не переживай, послезавтра я в целости и сохранности появлюсь в классе.
Тогда Лу Юэнун перевел взгляд на фотоаппарат и с серьезным видом кивнул:
— Довольно усердно.
По его взгляду казалось, будто он думает: выглядит вроде неплохо, но вот каково качество снимков — еще бабушка надвое сказала.
Цзян Ихуай привык к такому отношению Лу Юэнуна и поначалу должен был к нему привыкнуть, но Лу Юэнун вдруг шагнул ближе, и Цзян Ихуай, словно дотронувшись до оголенного провода, с молниеносной реакцией отпрыгнул назад, глядя на того настороженным взглядом:
— Показать тебе фотографии — об этом даже не мечтай.
— ...Ты ведь только что меня сфотографировал, — приподнял бровь Лу Юэнун. — Что такое, нарушил мои права на изображение и теперь даже не собираешься показывать результат объекту съемки?
Видя, что словами тут не отделаться, Цзян Ихуай был вынужден взглянуть на Лу Юэнуна взглядом человека, который и так всё понимает, и попытался поторговаться:
— В другой раз покажу.
Лу Юэнун не отступал:
— Другой раз — это когда?
— Сначала дай мне их проявить, — Цзян Ихуай бросил взгляд на свое сокровище-камеру, но на полуслове вдруг запнулся. — Иначе...
— Иначе что? — переспросил Лу Юэнун.
Цзян Ихуай немного замялся. Он понимал, что сболтнул лишнего сгоряча, и теперь совершенно не знал, как выкрутиться.
Лу Юэнун по-прежнему сверлил его взглядом, и Цзян Ихуай понял, что тот ждет ответа.
Сообразив, что сгладить углы уже не удастся, Цзян Ихуай решил идти напролом и с видом полного отчаяния признался:
— Я боюсь, что, как только они попадут к тебе в руки, ты сгоряча ударишь все мои фотографии, и тогда меня просто подставят!
Лу Юэнун бросил на него взгляд:
— По-твоему, я тот, кто способен подставлять людей?
Цзян Ихуай уставился на него взглядом, в котором читалось: «Разве нет?», и с горькой обидой привел пример:
— Давай будем честны, Лу-гэ, в прошлом семестре на спортивных соревнованиях ты меня подставил.
В прошлом семестре... Лу Юэнун попытался вспомнить: кажется, он тогда отвечал лишь за составление итоговых списков заявок.
— Разве не ты рвался впереди всех?
Правда заключалась в том, что в первом семестре кто же из новичков не был пылким и безрассудным юнцом — все неизбежно набивали шишки из-за нехватки опыта. Тогда Цзян Ихуай сам пришел к Лу Юэнуну, чтобы тот помог заполнить бланк: здесь поставил галочку, там поставил галочку и чуть не записался на все мужские спортивные дисциплины подряд. Из-за этого долгое время ничего не подозревавшие ученики из соседнего класса ошибочно принимали Цзян Ихуай за спортсмена.
— ...Кажется, так оно и было, — впрочем, это было мелочью, и Цзян Ихуай не собирался сдаваться. — Но в этом-то семестре уж точно не так!
Бедняга, только что мучившийся больше месяца в Пинчэне, едва вернувшись, снова был вынужден ступить на беговую дорожку, чтобы сражаться за честь класса.
Лу Юэнун хлопнул его по плечу и произнес с самым что ни на есть одобрительным выражением лица:
— Сяо Цзян, это называется «не уступать другим то, что должен сделать сам».
И аргументы железные, и себя вдобавок похвалил.
— ...Ладно, — спорить было бесполезно. Цзян Ихуай замолчал и продолжил спокойно фотографировать.
После нескольких удачных кадров на его лице наконец появилась довольная улыбка. На этот раз Лу Юэнун стоял прямо за его спиной и наверняка видел, что именно он снимал.
Тонкие ветви, склонившись, заслоняли вид, тени цветов были густыми, а изящный серп луны замер прямо посередине кадра. Она висела высоко в небе, словно яркий, светящийся белизной росчерк среди тусклой черноты чернил, источая чистое сияние.
— Отлично снято.
Лу Юэнун не был новичком в этом деле. Цзян Ихуай помнил, что тот руководил школьной видео- и фотостудией, так что азы он точно застал. Во всяком случае, у Лу Юэнуна была достаточная база, чтобы отличать хорошее от плохого.
Цзян Ихуай на мгновение замер и, колеблясь, переспросил:
— Правда?
Лу Юэнун удивился:
— Какая мне выгода тебя обманывать?
Лу Юэнун был из тех людей, кто, подшучивая над другими, не особо разбирал, где правда, а где ложь, однако в некоторых вопрощаниях наотрез отказывался лгать. Цзян Ихуай слышал, что его оценка исходила не из дружеской лести, а из самой искренней глубины души.
Неожиданно получив похвалу, Цзян Ихуай даже не сразу нашелся, как реагировать. Коряво поблагодарив, он добавил:
— Отец вечно твердит, что я дилетант, снимаю ужасно и только трачу время зря. Мама, правда, хвалит... Но фотографии видели только они двое. Один отзыв полярно противоположен другому, оба крайности, и я уже сам не пойму, где правда, а где ложь.
Лу Юэнун выглядел несколько удивленным:
— Я третий?
Цзян Ихуай немного подумал и кивнул:
— Ага, если только где-то рядом не подглядывает какой-нибудь лесной дух.
— И правда отлично, — еще раз подтвердил Лу Юэнун. — Твой отец... неужели он настолько строг с тобой?
— Примерно так. Мой отец — человек очень организованный, во многих вопросах его слово — закон. А я к тому же старший в семье. Хотя он редко бывает дома, к моим делам всегда относится с огромным вниманием, — Цзян Ихуай вздохнул. — Порой я и впрямь завидую младшему брату.
— Чему завидуешь? — спросил Лу Юэнун.
— Ну, посмотри на меня: учеба... — Цзян Ихуай на секунду замялся, а затем продолжил: — Мне, конечно, неловко хвалить себя самому, но ты положи руку на сердце — мои результаты ведь вполне сносные?
— Угу, — слова были чистой правдой, и Лу Юэнун охотно с этим согласился. — И что с того?
— Он требует, чтобы я не запускал учебу. И вот теперь я действительно не запускаю, но он начинает ворчать, мол, я слишком заумный стал, думаю не о том, о чем ему хотелось бы, и только целыми днями занимаюсь юношеским бунтарством, — Цзян Ихуай развел руками. — А твои родители тоже такие строгие?
— Нормально, пожалуй, не сказал бы, — Лу Юэнун, казалось, не придавал этому особого значения и ответил равнодушно, но чуть позже снова спросил: — А твой младший брат?
— Младшим братом занимается мама, так что он предоставлен сам себе и каждый во дворе счастливо носится на свободе. — Цзян Ихуай посмотрел на сияющую в небе луну, и в его взгляде мелькнула легкая зависть, а голос зазвучал намного оживленнее, чем минуту назад. Только вот, договорив, он почему-то почувствовал странность — звучало так, будто он говорил вовсе не о брате.
Лу Юэнун ничего не ответил и не стал поднимать голову вслед за Цзян Ихуай, а лишь уставился на каменные перила. По ту сторону перил текучая вода уносила с собой опавшие цветы и лунные блики, неспешно устремляясь на восток, и сквозь шум суетливой толпы смутно угадывалось журчание воды.
Помолчав с добрую минуту, Лу Юэнун довольно сухо произнес:
— На самом деле завидовать тут нечему. Когда завидуешь другим, они, возможно, точно так же завидуют тебе.
— Наверное, так оно и есть, — столкнувшись с таким утешением в стиле духовной философии, Цзян Ихуай даже проникся. Он искренне улыбнулся, и эта улыбка была самой настоящей. — Только я на самом деле не хочу никому завидовать, я хочу просто быть собой.
С этими словами Цзян Ихуай вскинул руку и указал вдаль:
— Ладно, давай не будем об этом, лучше пойдем вон туда.
Лу Юэнун проследил за его указательным пальцем — там возвышалась пагода Юэта с зажженными огнями.
Пагода Юэта была древним зданием с вековой историей, расположившимся в парке Шуньчэн на другом конце этой дороги. Эта не раз отреставрированная архитектура выделялась среди теснившихся высоток своим неповторимым старинным колоритом.
Туристы поднимались на древнюю башню, чтобы с ее вершины полюбоваться чарующими ночными пейзажами всей городской стены и вдоволь насладиться видом. Точно так же для любителей фотографии древняя пагода представляла собой превосходное место: обзор с высоты открывался великолепный, позволяя поймать идеальные кадры.
Стоило человеку увлечься, как в нем просыпалось столько энергии, что не удержали бы и три быка. Пробираясь сквозь толпу, Цзян Ихуай видел вдали мигающий красный сигнал светофора — возможно, к тому моменту, как они доберутся туда, как раз загорится зеленый.
Наверное, от этого он почувствовал себя немного радостнее и вновь загорелся предвкушением. Не дожидаясь ответа Лу Юэнуна и ни секунды не колеблясь, он крепко схватил его за руку и потащил в нужную сторону против течения толпы.
Основной поток людей был поглощен широким проспектом, усыпанным опавшими цветами, поэтому на самой пагоде Юэта народу оказалось не так уж много — хотя, если подумать, и не сказать, что мало. По пути наверх на каждом этаже встречалось по нескольку человек, и в сумме их набиралось прилично.
Цзян Ихуай решил остановиться на шестом этаже. Когда Лу Юэнун спросил почему, тот с абсолютно серьезным видом ответил:
— Шестерка к удаче, к великому благополучию и успеху.
Лу Юэнун, видимо, не ожидая от него такой склонности к суевериям, с любопытством произнес:
— Раз так, получается, я для тебя звезда удачи?
Цзян Ихуай на секунду замер, сообразив, что в имени Лу Юэнуна есть иероглиф лу, да и номер по списку в классе, кажется, шестой:
— Логично. В Новый год попробую прилепить тебя на входную дверь, проверю, что из этого выйдет.
Лу Юэнун снова оставил без внимания эту скучную шутку Цзян Ихуай.
Раньше, внизу, их взгляды похищала луна, но теперь, когда они поднялись выше, стало заметно, как ярко сверкают звезды. Цзян Ихуай самозабвенно щелкал кадры местной луны и звездного неба, как вдруг услышал голос Лу Юэнуна:
— Осторожнее, перила низкие.
У Цзян Ихуай сердце ёкнуло, и, осознав, что его движения были чересчур размашистыми, он смущенно присмирел.
Он виновато отвел взгляд в сторону и вдруг заметил неподалеку парочку — отца с дочкой. Отец бережно и заботливо прикрывал девочку, но та упорно рвалась вперед большими шагами, широко улыбаясь, а в ее красивых глазках словно отражались две звездочки.
Отец сказал: Потише.
Малышка запищала детским голоском: А вот и нет!
Цзян Ихуай вдруг от чего-то растрогался. Прижав к себе камеру, он присел на деревянные ступеньки ближе к стене:
— Лу-гэ, можно задать тебе вопрос?
Лу Юэнун присел рядом с ним:
— М?
Цзян Ихуай немного поразмыслил и произнес:
— Если... все вокруг говорят, что у тебя есть талант, ты обязан идти по этой дороге?
Лу Юэнун поинтересовался:
— Этот талант хороший?
Цзян Ихуай усмехнулся:
— О чем ты думаешь, конечно хороший.
Лу Юэнун ответил без промедления:
— Наверное, да. Талант на дороге не валяется, грех его зарывать.
Цзян Ихуай удивился:
— Так быстро, даже не подумаешь?
Лу Юэнун покачал головой:
— Во многих вещах у нас даже выбора нет, а раз уж передо мной открылся выход, почему бы не пойти?
Цзян Ихуай замер, а затем снова спросил:
— А если за этим выходом окажется что-то тебе не по душе, ты всё равно продолжишь?
Лу Юэнун наконец задумался на секунду-другую:
— На моем месте я бы шел до конца. Но если говорить о тебе... ты вполне можешь попробовать... в худшем случае вернешься назад, переступив черту.
Цзян Ихуай неуверенно переспросил:
— Просто попробовать?..
Лу Юэнун утвердительно кивнул:
— Угу, можешь попробовать.
— А что потом?
— Потом... может статься, наконец поймешь, — Лу Юэнун протянул руку и легонько коснулся пальцем груди Цзян Ихуай. — Что именно является правильным выбором для тебя.
Цзян Ихуай уставился на руку Лу Юэнуна, которую тот уже убрал, а затем перевел взгляд на небо — там сияла белоснежная луна и сверкали россыпи звезд. Он беззвучно улыбнулся:
— Лу-гэ, как хочешь, но...
Лу Юэнун озадаченно приподнял бровь:
— Что?
Цзян Ихуай продолжал смотреть в небо:
— Порой мне начинает казаться, что ты настоящий философ.
Лу Юэнун, похоже, не ожидал от него столь сладких речей. Он молчал добрую минуту и лишь после этого спокойно ответил:
— Никакой я не философ. Но чтобы задурить тебе голову, этого вполне достаточно.
http://bllate.org/book/38783/4883663
Готово:
