Малоподвижный тюремщик с полуприкрытыми глазами даже не взглянул на Налань Сяоци, развернулся и зашагал прочь из темницы. Налань Сяоци как раз отчаянно не знал, что делать, как вдруг сверху донесся чей-то цокающий, протяжный вздох:
— Эх, старина Ло, ну ты и бессовестная душа! Такая ладная штучка — и как это тебе одному всё досталось? Неужели мы бы серебра не наскребли?
Дверь со скрипом отворилась, и вниз спустились четверо мужчин, все как один переодетые в форменные одежды судебных стражников. Тюремщик с лошадиным лицом расплылся в улыбке и почтительно поклонился:
— Ого, это вы, четверо, вернулись? Как съездили по делам в Фэнцзян, всё прошло гладко?
— Гладко, как же. Разве с той шлюхой просто сладить? Чуть головы там не сложали.
Один из них, худой и чермастый, выковыривая зубочисткой застрявший кусок, покачиваясь, подошел к Налань Сяоци. Остальные трое с ухмылками двинулись следом, и шесть глаз жадно заерзали по телу Налань Сяоци.
Толстяк выпрямился и с улыбкой произвел:
— Ладно, выходит, первую чашку мне сегодня не отведать? — Он послушно отошел в сторонку. — Начальник Чжэн человек заслуженный, я займу очередь вторым.
— Было бы веселье, а потешиться можно и братья на брата. Подумаешь, баба! Чего делить — первая чашка, вторая!
Чермастый стражник похабно усмехнулся, с ног до головы облапал Налань Сяоци и мерзко захихикал:
— Так это и есть прославленный в Цзянху молодой господин Налань? Недурно, ох как недурно, чертовски хорош!
Он сжал половой орган Налань Сяоци, прикинув размер на глаз, и восхищенно цыкнул языком:
— Штучка и впрямь знатная, а когда возбудится, станет еще забавнее.
Налань Сяоци всегда отличался толстой кожей и гордился своим телом, но от того, что его подвесили на всеобщее обозрение, словно диковинку, его начало тошнить. Он понимал истину о том, что тигр на равнине оказывается во власти псов, и знал, что сопротивляться не сможет. Поэтому, хоть он и чувствовал унижение, орать не стал, а лишь усмехнулся:
— Сдается мне, вы мастера своего дела. Только скажите, вы и впрямь умеете с этим обращаться?
— И правда первая звезда столичных кварталов утех, — худой стражник бросил на Налань Сяоци взгляд, в котором читалось легкое изумление. — Даже в таком положении молодой господин Налань изъясняется так изысканно и забавно.
— Мне вообще свойственно быть забавным, — бесстыдно ухмыльнулся Налань Сяоци. Тело его висело в воздухе, казалось совершенно мягким, а глаза были еще мягче, влажные, будто пропитавшиеся водой. — Забавных мужчин любят не только женщины, но и мужчины. Быть желанным — моя величайшая радость.
— Услужи-ка мне хорошенько, и тогда дедушка Чжэн станет обходиться с тобой по-доброму, клянусь, в этой темнице Управы Интянь ты заживешь куда слаще и привольнее любого императора.
Чермастый стражник улыбнулся еще грязнее, ущипнул Налань Сяоци за щеку, слегка поцокал языком, а затем, высунув его, протиснулся прямо в рот юноше. Трудно было описать этот вкус: кислый, с душком и гнилостным привкусом. Налань Сяоци едва не стошнило, и он яростно сомкнул зубы. Но худой стражник явно был к этому готов: не спеша ухватив Налань Сяоци за подбородок, он бесцеремонно обшарил языком весь его рот и лишь после этого неторопливо отстранился, смакуя ощущения, облизал губы и произнес:
— Вкус отменный.
Налань Сяоци чуть не вывернуло наизнанку тем единственным, что он съел за день, однако лицо сохранил беспристрастным и с усмешкой бросил:
— А вот от тебя вкус скверный — кислый да тухлый. Не полоскать рот — дурная привычка. К старости все зубы растеряешь.
— Не переживай, красавчик, до этой осени ты не доживешь и посмотреть на то, как у меня выпадут зубы, не успеешь.
С этими словами худой стражник усмехнулся и разорвал на Налань Сяоци одежду, обнажив гладкую грудь. Плоская и белая, в пляшущих языках пламени она казалась расстеленной парчой, до невозможного роскошной.
— Поглядите-ка, какая красота.
Худой стражник усмехнулся, скрестил руки на груди и медленно отступил назад. По его знаку один из подручных протянул ему хлыст.
Раздался звонкий, сочный удар:
— Плётка!
На груди Налань Сяоци вздулась кровавая полоса. Боль была жгучей, словно его лизнуло пламя. Уголки глаз Налань Сяоци едва заметно дрогнули, но он сдержанно улыбнулся:
— Мастерство на высоте, сразу видно — рука набита.
— Потренируйся с мое десяток лет, и сам дойдешь до такого уровня.
Усмехнувшись, худой стражник замахнулся для второго удара. Каждый взмах наносился с разной силой, а промежутки между ударами выдерживались точно: ровно настолько, чтобы Налань Сяоци успел прочувствовать всю боль от предыдущего и вместе с тем собраться с силами перед следующим. Углы ударов тоже были продуманы до мелочей: следы от хлыста перекрещивались, багровея до рези в глазах, что пробуждало в человеке низменные животные инстинкты — а животная страсть порой едва отличима от сексуального влечения. Не считая самого Налань Сяоци, у всех стражников внизу штаны натянулись тугими палатками.
Налань Сяоци казалось, будто его грудь подожгли и она горит, горит, горит... Боль достигла предела, когда слова уже не могли передать ощущения. Он не мог позволить себе скорчиться, словно жалкий червяк, и скуля молить о пощаде. И все же боль была слишком нестерпимой. Как ни старался он выпрямиться или хотя бы встать чуть ровнее, тело не слушалось — ему оставалось лишь изо всех сил сжимать зубы, глуша стоны. Однако плоть жила своей волей: под жестокими ударами хлыста она беспрерывно дрожала и даже непроизвольно извивалась, пытаясь уберечься от мест, куда уже пришлись удары. Конечно, это было невозможно: грудь человека слишком мала, и при долгом истязании новые рубцы неминуемо ложились поверх старых. Хуже всего было то, что эти судорожные движения придавали ему невыразимую, порочную прелесть: хрупкость и мужественность, боль и красота, алая плоть и бархатистая кожа — красота разрушения, веющая дыханием смерти и отчаяния, до безумия колдовская, от которой невозможно было отвести взгляд.
Брови Налань Сяоци сошлись на переносице, зубы едва не крошились от напряжения, а лоб покрылся холодным потом, словно на него плеснули кипятку. Капли пота на мужественном, волевом лице придавали ему поразительное, ослепительное сияние — хрупкое и несгибаемое одновременно, подобно фарфору, готовому в любую секунду разлететься на осколки. Но пока он не разбился, он оставался таким твердым, таким ярким.
Худой стражник не сводил глаз с Налань Сяоци; его взгляд, пропитанный плотской страстью до кроваво-красного оттенка, напоминал хищного сокола, вцепившегося в мелкую зверушку — пронзительный и жестокий. Глубоко вдохнув, он крепче сжал рукоять хлыста и нанес легкий удар. Только на этот раз целью была не грудь Налань Сяоци, а безжизненная плоть между ног.
— А-а-а! — Налань Сяоци испустил истошный вопль.
Его голова резко откинулась назад, тело согнулось в три погибели, забившись в жестоких судорогах, и он долго не мог прийти в себя.
Спустя вечность последовал еще один удар — прямо туда же.
Налань Сяоци кричал от боли, свернувшись калачиком. В голове стояла абсолютная пустота, он лишь инстинктивно свел длинные ноги, пытаясь спрятать уязвимое место. Чьи-то руки вцепились в его бедра, силой разводя их в стороны. Губы Налань Сяоци были искусаны до крови; дрожа, он издавал едва слышные стоны, а перед глазами все заволокло белесой пеленой. Он плакал... Это казалось ему постыдным, поэтому он слабо улыбнулся и пробормотал:
— Ну и сукина же боль!
Худой стражник не отрывал от него взгляда, а его глаза разгорались все ярче, словно он отыскал несметное сокровище. Взмахнув рукой, он снова ударил хлыстом по члену Налань Сяоци. На этот раз Налань Сяоци даже не смог закричать — он лишь широко разинул рот и напрягся всем телом, разыгрывая безмолвную пантомиму, чье название звучало как боль.
Худой стражник легко выдохнул, бросил хлыст и с невозмутимым видом зашел Налань Сяоци за спину, опустив руки ему на талию. Точеная талия имела прекрасные линии, переходящие в узкие, упругие и округлые бедра безупречной формы. Он шлепнул его пару раз и простонал, словно вздыхая:
— Сокровище, ну ты и впрямь исчадие соблазна.
Налань Сяоци, тяжело отдуваясь, выругался:
— Без тебя знаю, сам в себе лучше разбираюсь!
Чермастый стражник хмыкнул, притираясь к Налань Сяоци возбужденным естеством:
— Ну как, моя штучка тоже неплоха? Дедушка о тебе позаботится.
Он дернул за веревку, и путы, удерживавшие Налань Сяоци, немного провисли. Ноги у юноши подогнулись, и он без сил рухнул на пол.
Чья-то рука вплелась в его волосы, заставляя задрать подбородок. Налань Сяоци прищурился и увидел глаза, налитые кровью вожделения, точно у какого-то кровожадного зверя. Налань Сяоци глянул на него и затуманенно усмехнулся. Худой стражник на мгновение замер, а Налань Сяоци сам карабкнулся на его ногу и взял в рот его член. Тот только хотел изумиться такому повороту, как Налань Сяоци изо всех сил впился в него зубами. В тот момент, когда в рот Налань Сяоци хлынула солоноватая жидкость, худой стражник испустил дикий крик, согнувшись пополам и судорожно свернувшись калачиком. Налань Сяоци почувствовал злорадное торжество, выплюнул кровавое мясо изо рта, его желудок судорожно сжался, и горячая волна подступила к горлу — его вырвало прямо на пол.
— Шалава! Сдохнуть захотел, сукин сын!
Остальные стражники сорвались с мест. Среди мелькавших кулаков и ног что-то тяжело обрушилось на голову Налань Сяоци. В голове словно что-то взорвалось, и на какое-то мгновение Налань Сяоци погрузился в полное небытие: перед глазами вспыхнула ослепительно-белая вспышка, окутавшая его целиком, затем сменилась чернотой, на самом дне которой мерцал далекий белый свет. Боль отступила, ругань стихла, и ему смутно показалось, что макушка стала влажной — что-то горячее полилось сверху.
Где-то на периферии послышались испуганные возгласы, прошумели пару раз и затихли.
— Вы... что здесь делаете? — холодящий кровь голос чеканил каждое слово.
Налань Сяоци с трудом приоткрыл затуманенные глаза и увидел лицо, возникшее прямо перед ним — чистое, прекрасное лицо, приблизившееся к нему, искаженное гневом и ужасом. Налань Сяоци слегка удивился. Лицо казалось до боли знакомым, но он никак не мог припомнить, где его видел. Он отчаянно напряг память, в голове полоснуло острой болью, он охнул и схватился за голову. Рука стала липкой; взглянув на ладонь, он понял, что это кровь.
Те Синшуан часто дышала, в упор глядя на Налань Сяоци. Ее лицо пугающе побледнело, а черные глаза горели таким зловещим огнем, казалось, из них вот-вот брызнут искры.
— Гос… господин Те… — заикаясь, выдавил тюремщик по фамилии Ло, перебегая взглядом с Те Синшуан на распростертого на полу Го Юаньбяо.
В спине Го Юаньбяо чернела сквозная рана, из которой толчками сочилась кровь. В руке Те Синшуан зажала длинный меч, с острия которого капли крови непрерывно падали на землю. Сейчас Те Синшуан походила на загнанного в клетку зверя — разъяренного, смертоносного, резкого и жуткого. Посмотрев секунду на окровавленный железный прут в руке Го Юаньбяо, Те Синшуан медленно перевела взгляд на тюремщика Ло. Этот взгляд был леденящим, острым, лишенным малейшей капли чувств и оттого отдавал болезненным безумием. У тюремщика Ло подкосились колени, он бросился бежать, как вдруг ощутил холод в груди, а затем увидел кончик ослепительно сверкающего клинка.
— Те Синшуан, ты… ты смеешь… убивать… людей…
Остальные опомнились лишь теперь и дрожащими пальцами указали на Те Синшуан. Ноги у них тряслись, и они пятились шаг за шагом.
Стражник по фамилии Чжэн зажимал пах, корчась в муках на полу. Когда он подкатился к ногам Те Синшуан, та быстрым движением руки вонзила меч прямо ему в сердце. Тот дернулся и затих. Те Синшуан медленно обернулась, уставившись на оставшихся взглядом двух блуждающих огоньков. Она тяжело дышала, рука, сжимавшая меч, мелко дрожала. Спусть мгновение на ее искаженном лице вдруг проступила улыбка. Мертвенно-бледное лицо, брызги чужой крови по всему телу и эта жуткая, страшная улыбка — она казалась посланницей подземного мира, пришедшей за душами, зловещая и неумолимая!
Троих оставшихся прошибла дрожь, и в тот же миг мужество покинуло их окончательно. Понимая, что дело нельзя предавать огласке, а вмешательство Те Синшуан грозит обернуться страшной бедой, один из них завопил во всю глоть:
— Те Синшуан бунтует в темнице! Братья, взять его!
С этими словами он первым бросился на Те Синшуан. Двое других, поддавшись паническому призыву, кинулись следом. На лице Те Синшуан не было ни единой эмоции — пустота. Никто даже не успел заметить ее движений: у всех лишь мелькнуло в глазах, а затем каждый увидел, как его собственное тело отдаляется от него самого, и рухнул на землю.
Тот крикун сделал лишь ложный выпад, а когда остальные бросились на Те Синшуан, присел и отпрыгнул задом к выходу из камеры. Увидев в следующий миг, как единым взмахом меча Те Синшуан снесла головы всем трём, он в ужасе затрепетал. Встретившись взглядом с поднявшей голову Те Синшуан, он едва не лишился рассудка и что есть мочи припустил к выходу. Отбежав далеко, он вдруг почувствовал что-то странное и, опустив голову, обнаружил, что его ног больше нет. На сердце стало пусто, тело рухнуло на землю, и лишь тогда до него докатилась взрывная волна боли, заставившая его разодрать горло истошным криком.
Шум шагов приближался издалека. Те Синшуан прислушалась — ей казалось, что каждая мышца ее тела бешено сокращается. Спустя мгновение она отбросила меч, подхватила Налань Сяоци. Тот лежал на полу голый, сплошь покрытый ранами, с проломленной головой, из которой струилась кровь, пропитавшая его волосы. Те Синшуан точечными ударами пальцев зажала главные точки на его теле, чтобы остановить кровотечение, оторвала кусок ткани, замотала ему голову, укутала в собственные одежды, взвалила на плечо и поднялась на ноги.
Беспорядочные шаги уже гремели у входа в темницу. Те Синшуан чуть качнулась, вынесла Налань Сяоци к воротам, схватила за шиворот первого попавшегося стражника, швырнула его прочь и стремительно умчалась прочь. У тюрьмы была привязана ее лошадь. Вскочив в седло, она хлестнула хлыстом, и в мгновение ока скрылась в ночной темноте.
http://bllate.org/book/38685/4869895
Готово:
