Глава 6. Тайные помыслы прекрасного юноши
Нефритовая императорская печать была, пожалуй, единственным нефритовым изделием, которое пролежало у Вэй Цзюньяня целых три дня и при этом не было пущено в расход. Разумеется, речь шла вовсе не о той печати, что обычно покоилась в Императорском кабинете. С тех пор как Ли Чжань установил контроль над Императорским дворцом, Императорский кабинет, где хранились императорская печать, доклады, официальные документы и карты территорий, оказался под строжайшей охраной. Если бы Ли Чжань всё еще опасался полностью сорвать с себя приличия и обнажить истинное лицо, то, пожалуй, уже давно переселился бы туда сам.
Сам он туда не заглядывал и другим не позволял. Офицеров и стражников у входа в Императорский кабинет стояло едва ли не вдвое больше, чем у Дворца Чжяньян. При столь очевидной разнице в отношении было совершенно ясно: Ли Чжань считал вещи в Императорском кабинете куда более ценными, чем всё, что находилось во Дворце Чжяньян.
У императора не было никакого авторитета, и чиновники при дворе пропускали мимо ушей любые императорские указы, никто и не думал воспринимать их всерьез. Нынешняя обстановка сложилась особая, и такая вещь, как Великая печать переходящая в наследство государству, казалась крайне нелепой — настоящим горячим картофелем в руках. Одно неверное движение — и она могла навлечь на владельца всеобщий гнев Поднебесной. Если Ли Чжань и посмел зариться на нее, то лишь полагаясь на стотысячную армию, расквартированную в Столице; другим же, пожалуй, предложи такую вещь — и даром не возьмут.
Вэй Цзюньянь вовсе не собирался тратить силы на то, чтобы выкрасть эту штуковину, но всегда находилась пара-тройка дел или людей, для которых требовалось поставить оттиск этой печати, иначе толку не было. К счастью, в прошлой жизни у Вэй Цзюньяня имелось одно мало кому известное мелкое хобби: в его кабинете висел указ о назначении Вэй Сниня, и вырезать печать по образцу оттиска на том документе заняло у него от силы полдня.
В этом ремесле Вэй Цзюньянь упражнялся не один десяток лет, так что вполне мог соперничать с мастерами из народа. Вырезанная им вещица получалась неотличимой от оригинала, практически до степени смешения. Даже Цинь Цзяньшэнь, охваченный сомнением и тревогой, несколько раз посмотрел на него как на какого-то монстра. В конце концов, владение подобными мелкими ремеслами и изощренными штучками в Государстве Цзин явно не считалось чем-то достойным благородного мужа, а этот Третий господин Вэй из знатной семьи умудрился довести данное умение до столь непостижимого, поистине высшего совершенства. Да вдобавок к этому в повседневной жизни он питал страсть к нехитрым поделкам — это казалось просто невероятно странным.
Однако, стоило Цинь Цзяньшэню узнать, зачем именно потребовалась эта печать, как вся его радость тут же улетучилась.
Послание, скрепленное императорской печатью, по своей силе приравнивалось к императорскому указу и предназначалось Ван Линъяну Су Яню, державшему оборону на границе Государства Цзин.
Су Яня император Сяоцзин — то есть дед Цинь Цзяньшэня — в свое время подобрал на поле боя во время личного похода, и тот обращался к отцу Цинь Цзяньшэня, Императору Сяогуану, как брат к брату. По степени родства он приходился Цинь Цзяньшэню не кем иным, как императорским дядей.
Помимо сведений, добытых Теневым Отделом, часть информации о Су Яне Вэй Цзюньянь почерпнул от Вэй Сниня, а большую часть случайно услышал в кабинете Ли Чжаня, когда тот беседовал со своими приближенными.
Обычные люди знали лишь то, что Император Сяогуан, помня о самоотверженной службе Су Яня на благо Государства Цзин, пожаловал ему титул вана с иной фамилией. Мало кто ведал, что Су Янь, хотя и принадлежал к тому же поколению, что и Император Сяогуан, сильно уступал ему в летах. Император Сяоцзин скончался рано, и Су Янь с детских лет воспитывался самим Императором Сяогуаном. На словах они приходились друг другу братьями, но по чувствам — были как отец с сыном, и их связь не шла ни в какое сравнение с обычной. И уж тем более — со всякими там никчемными принцами вроде Цинь Цзяньшэня, которых собаки гнали, а кошки сторонились; даже бывший наследный престолниц Цинь Цзяньмин, пользовавшийся в то время немалой милостью, в сердце Императора Сяогуана, пожалуй, не шёл ни в какое сравнение с Су Янем. Отправляя Су Яня на границу перед самой смертью, все вокруг решили, будто между ними произошел разлад. Однако, по мнению Вэй Цзюньяня, дело обстояло иначе: скорее всего, Император Сяогуан, прекрасно понимая, что жить ему осталось недолго и в Государстве Цзин разразится смута, заранее спровадил Су Яня подальше, чтобы тот не ввязывался в мутные воды Столичной междоусобицы и не пострадал невинно. Обладая огромной военной силой, Су Янь все эти годы мог жить на границе в свое удовольствие во многом потому, что Император Сяогуан отводил от него беды и опасности. Эта глубокая отцовская забота наверняка потребовала немалых душевных сил.
Вэй Цзюньянь подслушал во дворце Ли Чжаня дворцовые сплетни: мол, не прошло и много времени после отъезда Су Яня из Столицы, как Император Сяогуан слег с тяжелой болезнью, а не прошло и полугода, как он скончался. Перед смертью он издал указ, гласивший, что без специального повеления Су Яню вовек не дозволено возвращаться в Столицу.
Су Яню не позволили вернуться даже на похороны императора.
Судя по имеющимся у него сведениях и сделанным на их основе выводам, Су Янь с вероятностью восемь-девять из десяти стоял на стороне Цинь Цзяньшэня. На худой конец — на стороне клана Цинь.
Раньше Вэй Цзюньянь опасался, как бы Ван Линъян не поднял мятеж, но теперь он успокоился по меньшей мере наполовину: если бы тот хотел взбунтоваться, то наверняка сделал бы это давным-шено, не дожидаясь нынешних времен.
И всё же Вэй Цзюньянь хотел при первой же возможности лично повидаться с Ван Линъяном. С тех пор минуло много лет, и Вэй Цзюньянь не мог доверить столь важное дело лишь клочку тонкой бумаги с указом.
С этим делом стоило спешить, откладывать было нельзя. Вэй Цзюньянь подсчитал, сколько времени потребуется на дорогу из Столицы в Цзичжоу: даже если он отправится в путь сегодня же ночью и будет безостановочно использовать тайные техники легких шагов, на дорогу туда и обратно уйдет больше месяца. Вся сложность заключалась в том, смогла бы за этот месяц его отсутствия в Столице придумать хоть что-то, способное удержать оставшиеся два из четырех великих столичных кланов — клан Шэнь и клан Бэймин.
Если эти два клана не изменят присяге, да плюс к тому Ван Линъян выступит в поход под лоялистскими лозунгами, не пройдет и полумесяца, как всю эту шайку мятежников и предателей удастся выловить единой сетью.
Вэй Цзюньянь на мгновение отвлекся, из-за чего не рассчитал силу рук. Цинь Цзяньшэнь от боли покрылся испариной. Стоя к Вэй Цзюньяню спиной, он не заметил, что тот витает в облаках, но, больше не в силах терпеть, повернул голову и мрачно бросил:
— Нельзя ли побыстрее?
Вэй Цзяньшэнь опомнился и тогда уже проворно перевязал ему рану, поднялся, снова сел за стол, попутно указав на окровавленные бинты и нижнюю рубаху на полу — мол, убери за собой, — после чего принялся возиться с целебным снадобьем Цинь Цзяньшэня.
Цинь Цзяньшэнь с трудом отполз в сторону на край ложа — кровать при этом противно заскрипела, но на это никто не обратил внимания, — быстро свернул грязные тряпки в комок, сунул в полотняный мешок и решил, что чуть позже отнесет их на кухню и сожжет.
Проведя два месяца бок о бок с Третьим господином из клана Вэй, он уже и забыл, что когда-то был императором. Падший феникс хуже курицы — в поместье Вэй, если не считать высочайшего соизволения самого Вэй Цзюньяня, он не мог распоряжаться даже таким низовым слугой, как Вэй Сяолан.
Цинь Цзяньшэнь порядком устал за последние дни, и стоило ему прилечь, как нервы расслабились, а веки отчаянной тяжести сомкнулись. Но мысль о Ван Линъяне не давала ему покоя, уснуть он никак не мог. Ворочаясь на скрипучей, доведенной до предела кровати, он лихорадочно соображал, как бы укротить этого своевольного Третьего господина Вэя.
Уставившись на затылок сидящего неподалеку Третьего господина Вэя, Цинь Цзяньшэнь подумал про себя: этот парень мастерски владеет техникой тайцзи. С проворством Теневого Отдела, провозись он хоть полдня, уже успел бы преодолеть восемьсот ли пути, и теперь вернуть его обратно потребует немалых трудов.
Цинь Цзяньшэню оставалось лишь отступить на второй план и лихорадочно соображать в уме, есть ли хоть какие-то способы исправить положение. Он размышлял: если Ван Линъян действительно решится на бунт, сыщется ли в Столице хоть один клан, способный сгодиться для того, чтобы сдержать его первый натиск? Но даже если бы он обладал столь невероятным могуществом, что заставил бы всех в Столице беспрекословно внимать его воле, и свалил бы всех столичных жителей в сплошную живую стену, — этого всё равно не хватило бы, чтобы остановить поступь полумиллионной армии Ван Линъяна.
Стоило Цинь Цзяньшэню подумать об этом, как вся его только что зародившаяся легкомысленность вмиг испарилась. Прокрутив в голове все действия Вэй Цзюньяня за последнее время, он вообразил, будто нашел железную причину для возвращения Ван Линъяна, приподнялся на локте и выпалил:
— Ты ведь хочешь сыграть в поддавки, а потом расправиться с верным слугой, как с отработавшей скотиной?
Тайная комната и без того была крошечной, а скрип, который производил Цинь Цзяньшэнь, напоминал скрежет крысы о стену — слушать это было поистине невыносимо. Вэй Цзюньянь повернул голову и, увидев, как Цинь Цзяньшэнь ворочается на лежбище, словно блин на сковородке, не выдержал:
— Чего ты ерзаешь? Лежи спокойно.
Разве Третий господин Вэй не боялся, что его раны разойдутся? Цинь Цзяньшэнь подумал про себя: ну наконец-то в этом пареньке проснулось хоть что-то человеческое. На душе у него полегчало, и он даже простил Вэй Цзюньяню его неизменно противный тон.
Не придавая этому значения, Цинь Цзяньшэнь легкомысленно махнул рукой и с удобством перевернулся на другой бок:
— Ничего страшного. Пара пустяков, заживёт само, не переживай.
Вэй Цзюньянь вернул голову в прежнее положение, глянул на Цинь Цзяньшэня взглядом, каким смотрят на умалишенных, и лишился дар речи. Слова, уже готовые сорваться с языка, застряли в горле. Однако, будучи не в силах выносить постельное белье, провонявшее лекарственным душком, он тщательно подобрал выражения и вежливо произвел внушение:
— Ворочаться можешь, но постарайся не запачкать матрас лекарством. Хотя эта мазь и способна сращивать кости и восстанавливать плоть, от нее исходит ужасное зловоние, стоит ей въесться в ткань — хоть пятьсот раз стирай, запах не выведешь...
Цинь Цзяньшэнь: «……………» С меня хватит, замолчи.
— Да и маленькая кушетка не отличается особой прочностью. Если придется покупать новую и заносить сюда, это вызовет лишние подозрения, так что постарайся не разломать ее окончательно.
Досказав это, Вэй Цзюньянь уткнулся носом в работу, совершенно не принимая в расчет чувства Сына Неба. Про себя он подумал: у этого паренька Вэй Сяолана и так мыслишки в голове крутятся не самые здоровые, если он завтра увидит сломанную кровать, до чего еще додумается его больное воображение? По правде говоря, Вэй Сяолан — малец забавный, но с тех пор, как на горизонте объявился Цинь Цзяньшэнь, этот пацан то и дело пялился на того с каким-то хищным зеленым блеском в глазах, отчего у самого Вэй Цзюньяня мороз по коже продирал.
Лицо Цинь Цзяньшэня вспыхнуло багрянцем, тело отпрянуло и одеревенело, он едва не подскочил на кровати от пережитого шока.
Каких людей обычно сравнивают с навозными жуками? Тех самых, у которых кругом полно всякой вкусной еды, но они упорно жрут дерьмо; тех, у кого есть масса мест для нормального жилья, но они из какого-то извращенного зуда норовят поселиться в куче навоза... Взгляд, которым Вэй Цзюньянь окинул его, заставил Цинь Цзяньшэня ощутить такую жгучую боль в печени и желудке, будто его внутренности разрывались на части. Сверля взглядом затылок Третьего господина Вэя, он скрежетал зубами от злости: впервые в жизни императорский престол отошел для него на второй план — больше всего на свете ему хотелось прикончить этого Третьего господина Вэя, и никаких иных желаний не оставалось!
Но победить в драке он не мог, а в словесной перепалке явно уступал Вэй Цзюньяню. Стиснув зубы, Цинь Цзяньшэнь поклялся про себя, что когда он станет настоящим императором, первым же делом упрячет этого вонючего мальчишку, ни в грош не ставящего венценосную особу, в глубокое подземелье, и тогда, даже если Вэй Цзяньшэнь будет умолять его на коленях, он еще хорошенько подумает, позволить ли тому умереть быстро и безболезненно!
Цинь Цзяньшэнь отвернулся к стене, зажмурился и мысленно оттаскал Третьего господина Вэя за волосы раз пятьдесят, после чего на душе у него немного отлегло.
В ушах наконец воцарилась тишина. Вэй Цзюньянь с облегчением выдохнул и снова принялся смешивать лекарства. Путь займет не меньше месяца, так что он заодно приготовил порцию пилюль от ярма и мазь от порезов. После того как в прошлой жизни его разорвало взрывом и его система хранения вещей рухнула, он утратил возможность напрямую обменивать энергию на предметы, но рецепты кое-какого снаряжения сохранились в его чипе. Такие богоравные чудо-лекарства, как Универсальная пилюля от ста ядов или Мазь для сращивания костей и восстановления плоти, стоило ему лишь раздобыть нужные ингредиенты и в точности следовать рецепту, удавалось воссоздать в точно таком же виде, с тем же самым эффектом.
— Я отлучусь на некоторое время, лекарства я тебе приготовил и сложил в шкаф. На каждом флаконе подписаны его действие и способ применения: в верхнем ряду лежат целебные средства, в нижнем — яды, смотри не перепутай.
Услышав, что тот собирается в дальнюю дорогу, Цинь Цзяньшэнь на мгновение забыл обо всем, о чем только что думал, и изумленно спросил:
— Куда это ты собрался?
— В Цзичжоу.
Это же земли его императорского дяди Ван Линъяна...
Сердце Цинь Цзяньшэня пропустило удар, в голове закруговоротился рой мыслей, но вслух он задал вовсе не то, о чем подумал:
— Ты что, хочешь заманить императорского дядю в Столицу, чужими руками прикончить мятежников, а потом повесить на него все грехи и уничтожить разом?
Вэй Цзюньянь покачал головой. Главная сложность борьбы с военачальниками, в отличие от гражданских чиновников, заключалась в том, что простое убийство человека ничего не решало. Узы между полководцем и солдатами ковались на полях сражений, в огне совместной смертельной опасности. Опрометчиво прикончить военачальника, за которым воины готовы идти до конца, не только не принесет пользы, но и с легкостью спровоцирует военный мятеж. Использовать против военачальника методы борьбы с штатскими чиновниками — худшая из возможных стратегий, особенно когда речь шла о таком заслуженном перед лицом государства пограничном полководце, как Ван Линъян.
— Ван Линъян — человек прямой, оберегает границу, предан государству и императору, государства У и Цян трепещут перед ним на добрых семь фэней. Пока он жив, у нас с тобой вообще есть шанс бороться за власть, с какой стати мне рыть себе могилу и применять против него какие-то грязные интриги?
Лицо Цинь Цзяньшэня оставалось бесстрастным, но в душе бушевали нешуточные бури. С тех пор как он знал Вэй Цзюньяня, это был первый раз, когда от того прозвучало хоть одно доброе слово о ком-либо. Обычно Вэй Цзюньянь вообще не тратил слов попусту и никогда не обсуждал человеческие достоинства или пороки, но Цинь Цзяньшэнь прекрасно знал, что у этого человека глаза давно выросли на макушке: не говоря уже о столичных чиновниках и мудрецах, даже о прославленных на всю Поднебесную Бесподобном господине Шэнь Сине и Первом безумном таланте Бэймин Юане Вэй Цзюньянь отзывался лишь вскользь, не испытывая к ним ни малейшего любопытства.
А теперь он расточает столько похвал этому его маленькому императорскому дяде, которого тот с детства баловал пуще глаза...
Цинь Цзяньшэнь почувствовал, как сердце почему-то кольнуло — боли не было, но неприятный зуд остался. Прикусив кончик языка, он осторожно поинтересовался:
— Зачем тебе ехать в Цзичжоу? Внешность обманчива, в душу к человеку не заглянешь, как ты можешь отправляться туда в одиночку... А как же Столица? Разве не был утвержден план действий против кланов Шэнь и Бэймин?
Его слова путались, выходили сумбурными и сбивчатыми, но Вэй Цзюньянь прекрасно уловил их скрытый смысл:
— Я найду способ повидаться с Ван Линъяном. Дела в Столице оставляю на тебя, действуй по ранее утвержденному плану...
Вэй Цзюньянь быстро и ловко собрал вещи. Поездка предстояла спешная, брать много добра не имело смысла: из одежды он захватил лишь одну смену, всё остальное занимали пузырьки с лекарствами да пара запасных нефритов. Упаковав всё должным образом и немного подумав, он передумал:
— Оставлять тебя одного расхлебывать всё это тоже не слишком разумно. Пожалуй, велю Теневому Отделу устроить для этих двух кланов небольшие неприятности на первое время, а остальное обсудим, когда я вернусь.
Наученный горьким опытом, Цинь Цзяньшэнь на сей раз, разумеется, не подумал, будто Вэй Цзюньянь беспокоится о том, как бы с ним чего не случилось. Дыхание Цинь Цзяньшэня замерло, и он с глухим раздражением подумал, что Вэй Цзюньянь просто опасается, как бы он в одиночку всё не испортил и не добился противоположного результата.
Цинь Цзяньшэнь слегка опустил взгляд и лишь спустя долгое время произнес:
— А ты не боишься, что императорский дядя явится сюда с войсками не для защиты трона, а чтобы уничтожить претендентов?
Вэй Цзюньянь бросил взгляд на водяные часы на стене тайной комнаты и понял, что на дворе как раз глубокая ночь — самое время для отправления в путь. Видя, что Цинь Цзяньшэнь намерен докопаться до истины, он прямо ответил:
— По моему разумению, даже предложи ты ему престол добровольно, Ван Линъян еще стал бы ломать голову, принимать ли его. А уж если заставить его править силой, он и подавно сто раз подумает, не говоря уж о том, чтобы узурпировать власть...
Вэй Цзюньянь излагал сухие факты, но в ушах Цинь Цзяньшэня, чьи душевные терзания и без того зашли далеко, это прозвучало так: моральный облик Ван Линъяна безупречен, а то, за что ты цепляешься как за сокровище, ему и даром не нужно, так что перестань надумывать лишнего и прекрати мерить благородного мужа мерками собственного ничтожества.
Это было поистине холодным душем с макушки до пят — пробирало до самых костей. У Цинь Цзяньшэня даже дыхание перехватило на пару мгновений, а взгляд сделался мрачным. С трудом удерживая на лице прежнее выражение, он сидел на кровати и твердил про себя: Вэй Цзюньянь еще даже не встретился с Су Янем, но уже столько за него заступается; если после личного знакомства Су Янь вдруг решит поднять мятеж, неужели Вэй Цзяньшэнь все равно останется на его стороне? Не переметнется ли в самый критический момент?
В душе Цинь Цзяньшэня помимо его воли поднялась волна убийственного импульса и лихорадочного беспокойства, в голове даже затылок заныл от тупой боли. В конце концов, их с Вэй Цзюньянем отношения держались лишь на клочке бумаги — тончайшем из всех возможных документов. Чем ему было удерживать этого человека?
Сойтись с кем-то не так уж сложно, трудно — довериться человеку, поверить в его благородство и защищать всё, что тому дорого. Столь роскошной вещи Цинь Цзяньшэню за всю его жизнь встречать еще не доводилось.
Видя, что Цинь Цзяньшэнь молчит, Вэй Цзюньянь решил, будто тот ему не верит, и принялся разносить Государство Цзин в пух и прах:
— ...Такую дыру, как Столица, кому ни отдай — тому и не повезет. Только эти старые упрямцы цепляются за нее и готовы грызть друг другу глотки за клочок земли под ногами.
Вэй Цзюньянь вовсе не бросал слова на ветер. Хотя Династия Цзин и держалась на абсолютной власти монарха, степень разложения за последние годы превзошла все мыслимые пределы: ваны не походили на ванов, чиновники — на чиновников, отчего всё это сильно смахивало на закат эпохи Восточная Хань. При этом в плане политики, экономики и общественного развития здешние места отставали от той же эпохи Хань бог весть на сколько, и проблемы стояли куда острее. Вот только столичные жители, привыкшие жить в угаре праздности, растрачивали всю энергию на внутреннюю возню, упорно закрывая глаза на то, что творится вокруг. К тому же предыдущие поколения императоров не отличались мудростью; единственный, кто подавал хоть какие-то надежды, Император Сяомин, оказался недолговечен — он загадочно скончался в возрасте двадцати пяти лет. Следом за ним правили тупицы, каждый из которых превосходил предшественника в своей бездарности, являя миру самые разные грани беззакония. Результат же неизменно оставался одинаковым: вся власть ускользала из рук центра, влияние аристократии росло с каждым днем, владения маркизов разрастались и делились все отчетливее. Стоило кому-то подать во двор прошение о получении чина или земельного надела, как оно тут же удовлетворялось — император уже был не в силах сдерживать их аппетиты. Держать собственные частные армии стало обычным делом, рабы толпами бежали за заставы, не говоря уже о простых крестьянах. Раскол страны на части был лишь вопросом десятилетия, если не меньше.
Каким бы выдающимся ни был Цинь Цзяньшэнь, ему едва исполнилось пятнадцать лет, и он не мог видеть того, что открывалось взору Вэй Цзюньяня. Половину из сказанного он понимал с трудом, но одно уловил четко: он сам и был тем самым недальновидным человеком, который, по словам Вэй Цзюньяня, грызется за этот клочок земли до смерти.
На душе у Цинь Цзяньшэня скопилась целая лужа мутной воды: даже если Вэй Цзюньянь просто констатировал факты без всякого злого умысла, проходя сквозь призму его восприятия, всё окрашивалось в самые мрачные тона.
Вэй Цзюньянь не считал себя истинным уроженцем Государства Цзин, а потому для него все китайцы — с черными волосами, черными глазами и говорящие на общем языке — составляли одну большую семью Поднебесной, и ему было абсолютно всё равно, кто именно окажется у власти. Другое дело — Вэй Снинь. Если бы Государство Цзин действительно пало жертвой завоевания племени Цян или государства У, это стало бы позором гибели отечества и ненавистью стертой с лица земли родины. В этом вопросе ни Вэй Снинь, ни Вэй Чичжун не стали бы даже слушать никаких уговоров. Раз уж люди клана Вэй мыслили именно так, Вэй Цзюньяню оставалось лишь отбросить мысли о побеге всей семьей в чужие края и послушно оставаться в Государстве Цзин, подыскивая для своего рода безопасный путь к выживанию.
Не став договаривать вещи, от которых Цинь Цзяньшэня могло бы стошнить кровью, Вэй Цзюньянь просто протянул ему готовые пилюли, сбросил с себя благопристойные лунно-белые одежды, обнажив черный походный костюм, и бросил на ходу:
— Распри между кланами Ли и Фань продлятся еще какое-то время, можешь пока отдохнуть пару дней — излишняя спешка лишь вызовет подозрения.
— Ван Линъян с вероятностью восемь-девять из десяти не станет бунтовать, а если и взбунтует — результат останется прежним... Ну а если он и впрямь восстанет, тогда и мы церемониться не станем. Вместо того чтобы тратить время на пустые домыслы, лучше хорошенько подумай, как совладать с оставшимися кланами Шэнь и Бэймин — самые твердые орешки еще впереди.
Из всей длинной речи Вэй Цзюньяня в памяти Цинь Цзяньшэня застряла лишь одна фраза: «А если и взбунтует — результат останется прежним». Неизвестно почему, но его натянутые до предела, готовые лопнуть нервы вдруг мгновенно расслабились. А услышав слово «мы», он и вовсе позабыл, о чем только что думал, и даже головная боль прошла. Его душевное состояние в эту минуту переживало такие приливы и отливы, штормы и штили, какие обычному человеку и во сне не приснились бы. На нервной почве он смертельно устал и по идее должен был закрыть глаза и уснуть, но сна ни в одном глазу не было. Наблюдая за тем, как Вэй Цзюньянь собирает вещи, он задал совершенно бессмысленный вопрос:
— Так когда ты вернешься?
Вэй Цзюньянь окинул Цинь Цзяньшэня странным взглядом, смутно ощущая, что здесь что-то не так.
И надо сказать, его предчувствие его не обманывало: они с Цинь Цзяньшэнем уже несколько месяцев якшались почище заклятых сообщников, не раз делили трапезу за одним столом, но справляться о его маршруте и сроках возвращения тому доводилось впервые.
Поведение Цинь Цзяньшэня в этот день отличалось странностью на каждом шагу, а ход его мыслей был поистине причудлив.
У Вэй Цзюньяня не было времени ломать над этим голову. Он обмотал вокруг пояса свое оружие — хлыст Сюаньлун, снял с запястья небольшой потайной подсумок и разложил по отделениям несколько крошечных фарфоровых баночек, два куска белого нефрита да мешочек с серебром. Этот чехольчик он смастерил сам, гарантируя его прочность и надежность: в разгар боя, даже если с него сорвут всю одежду, этот подсумок ни за что не отвалился бы. Размером с ладонь, он не занимал много места и был чрезвычайно удобен и практичен.
Настроение Цинь Цзяньшэня немного улучшилось, и к нему снова вернулась бодрость. Заметив, что подсумок и впрямь удобен и надежен, а снаружи разрисован красками в виде мелких и крупных монет с круглыми отверстиями и квадратными серединами, что выглядело весьма диковинно, он не удержался и бросил еще пару взглядов:
— Где ты раздобыл эту сумочку?
Запихивать в нее вещи так удобно и надежно, просто загляденье — он бы и сам не прочь заиметь такую.
— Пару дней назад сшил.
Когда мастеришь какую-то вещь, а вокруг нет никого, кто мог бы ее оценить, становится смертельно скучно. Увидев неподдельный интерес Цинь Цзяньшэня, Вэй Цзюньянь тоже воодушевился, помахал рукой перед носом у собеседника и самодовольно поинтересовался:
— Неплохо получилось, да?
Цинь Цзяньшэнь проводил взглядом кружащийся перед глазами мешочек и кивнул:
— Вполне сносно. (Вполне отвечает имперским запросам.)
Уж в чем-чём, а в этих мелких делах их мнения сходились крайне редко. Обычно, когда Вэй Цзюньянь хотел спать, Цинь Цзяньшэнь порывался встать; когда Вэй Цзюньянь желал мяса, Цинь Цзяньшэню непременно подавай овощи. Короче говоря, их знаки зодиака явно не соэучались, рождая сплошные конфликты. Но раз уж даже этот вредный парень Цинь Цзяньшэнь пал перед его творческим гением, значит, его рукоделие и впрямь оказалось на высоте. Настроение у Вэй Цзюньяня тотчас улучшилось. Проверив вещи, он собрался в дорогу.
— Я ухожу. Завтра предупреди Вэй Сяолана, пусть прикроет меня, передай ему, что молодой господин вернется и привезет ему что-нибудь интересное... Вот, я тут составил кое-что для тебя. Когда будешь разбираться с кланами Шэнь и Бэймин, вещицы отсюда тебе пригодятся.
С этими словами Вэй Цзюньянь извлек из-за пазухи тонкую брошюру вместе с маленьким фарфоровым пузырьком, швырнул их Цинь Цзяньшэню и, не дожидаясь ответа, с улыбкой, мелькнувшей в уголках глаз, натянул маску и выскользнул из тайной комнаты, оставив Цинь Цзяньшэня сидеть с совершенно позеленевшим лицом.
— (...) Юноша, нельзя ли иметь хоть капельку приличия и такта!
http://bllate.org/book/38676/4868486
Готово:
