Больше всего на свете Лу Цзиньфэн любил висевшую у него на поясе саблю. И уважал он лишь великих мужей — героев, наделённых выдающимся умом и отвагой.
Слушая эти стихи, он словно воочию узрел великих воителей давно минувшей эпохи Троецарствия, и сердце его забилось в лихорадочном восторге.
Чу Цзюбянь почувствовал устремлённый на него горящий взгляд, но не подал виду. Повернувшись к стоявшему рядом Бай Гунцзиню, он неторопливо прочитал следующие строки:
— «В те годы — мнится мне — великий Гунцзинь, когда прекрасная Сяо Цяо едва лишь вышла за него, сиял отвагой и величием. С веером из перьев, в шёлковом уборе, среди весёлых разговоров и улыбок он обратил во прах вражеские ладьи».
Чжоу Гунцзинь вовсе не был безвольным книжником, пишущим стихи на потеху знати.
Ему покорялись и воинская стратегия, и государственная мудрость. Его настоящим поприщем были не придворные дрязги, а далёкое Троецарствие — эпоха великого противостояния, где сильные мира сего боролись за власть над Поднебесной.
Бай Гунцзинь замер как громом поражённый, пальцы его мелко дрожали.
В этот миг в его душе шевельнулось жгучее сомнение: «Достоин ли я?» Разве имел он право носить то же имя — Гунцзинь?
— Великолепно!
Лу Цзиньфэн, сидевший в ложе на втором ярусе, с такой силой хлопнул по перилам, что деревянная балюстрада жалобно хрустнула.
Каковы слова: «среди весёлых разговоров и улыбок он обратил во прах вражеские ладьи»!
Что за человек этот Чжоу Гунцзинь!
Эх, доведись им встретиться, он бы не пожалел жизни, чтобы сойтись с этим героем в честном поединке.
Чу Цзюбянь скользнул взглядом по раскрасневшемуся от возбуждения Лу Цзиньфэну, плавно перевёл его на погружённого в думы Сяо Яо, окинул взглядом ошеломлённых чиновников и знатных дам, судорожно сжимавших в руках шёлковые платки, и, наконец, остановился на Ван Хуаньчжи. Лицо того сделалось мрачнее грозовой тучи.
Именно его высокомерный взор раздражал больше всего.
Глядя прямо на него, Чу Цзюбянь продекламировал последние строки:
— «Мыслью лечу в стародавний край... Смеяться станут над глупой тоской моей: виски побелели без срока. Да и жизнь — лишь сон. Осушу же чашу, почтив речную луну».
Эти заключительные слова вознесли и без того величественный слог поэмы на недосягаемую высоту, наполнив её горькой, но светлой мудростью. Внимание слушателей мгновенно переключилось с доблестного полководца на самого автора — великого Су Ши.
Жизнь подобна сну. Всё былое кануло в вечность, так не лучше ли поднять кубок, окропив вином речную гладь под луной, и наслаждаться каждым мгновением?
Божество поэзии...
Неужели это творение того самого гения?
Столь лёгкий, столь возвышенный слог! Он даровал душе то же щемящее чувство свободы, что и некогда услышанные слова: «Настанет день, я оседлаю ветер и рассеку упрямую волну; взметну крылатый парус, устремляясь в безбрежный океан».
— Божество поэзии... Бессмертный поэт... — тихо пробормотал заместитель судьи Верховного суда Чжэнь Фу, сидевший на одном из первых рядов нижнего яруса. — Неудивительно, что их почитают как небожителей. Подобное величие духа недостижимо для простых смертных.
Слушатели замерли, заворожённые услышанным. Ван Хуаньчжи и Ван Чжан, всегда мнившие себя истинной солью земли и ревнителями изящного слога, тоже онемели. В их груди бушевал вихрь противоречивых чувств.
Коль начал напускать туману, нужно довести дело до конца.
Чу Цзюбянь вновь обратил взор на Бай Гунцзиня.
— Твоё творение и впрямь недурно, — произнёс он. — Но первая строка о быстром скакуне напомнила мне стихи Бессмертного поэта: «Седло из серебра сияет на коне, летящем в полутьме, подобно метеору».
Никто во всём зале не ожидал, что Чу Цзюбянь продолжит говорить стихами. Но куда сильнее присутствующих поразило то, сколько скрытого смысла таила в себе эта короткая фраза.
Прежде многие полагали, что Ли Бай сотворил лишь один шедевр, на который ушли все его силы. Однако теперь Чу Цзюбянь так небрежно обронил новые строки, что даже непосвящённый уловил бы в них почерк истинного гения.
Впрочем, Чу Цзюбянь не стал декламировать стихотворение целиком.
— А твои строки о том, что всё земное — лишь суета, а истина скрыта в кубке вина, созвучны мыслям, которые некогда изрёкло Божество поэзии.
Бай Гунцзинь, совершенно растерянный, выдавил из себя:
— Какие же это строки?
— «Мы — мотыльки-однодневки между небом и землёй, малые просяные зёрнышки в бескрайнем океане. Горюю о краткости нашего века и завидую вечному течению Янцзы».
В зале воцарилась оглушительная тишина — казалось, слышно было даже, как падает пылинка. Чу Цзюбянь продолжил, не повышая голоса:
— «Улететь бы с бессмертными духами в дальние края, обнять ясную луну и жить вечно... Но знаю, что это недостижимо, и потому вверяю сиротливую песню осеннему ветру».
Ещё одно гениальное творение.
Присутствующие лишились дара речи, не в силах опомниться. Лишь когда Чу Цзюбянь спустился с помоста и неспешно направился к лестнице на второй ярус, тишину прорезал первый восторженный вздох. В следующую секунду зал взорвался многоголосым гулом.
Бай Гунцзинь стоял неподвижно, оглушённый обрушившимися на него строками. Каждое слово звучало в его разуме подобно грому. Ему казалось, будто перед ним вырос великан и снисходительно произнёс: «Мальчишка, ты ещё слишком зелен. Рано тебе задирать нос».
Должно быть, он слишком увлёкся своей ролью: пока он поднимался на второй ярус, никто из собравшихся так и не осмелился подойти к нему и заговорить.
Даже в коридорах второго этажа вельможи обходили его стороной. Молчали и главы великих семейств. Быть может, они всё ещё пребывали в растерянности, а может, затевали нечто иное. Чу Цзюбянь склонялся ко второму варианту.
Этим господам, повидавшим на своём веку немало бурь и потрясений, было не привыкать держать лицо. Несколько прекрасных стихотворений не могли лишить их самообладания. Скорее, их озаботило то обилие скрытых намёков, что содержалось в его речах.
Из прежних бесед с Цинь Сяо он уже уяснил, как к нему относится столичная знать. Они не верили в его божественное происхождение, полагая, будто за его спиной стоит некая таинственная и могущественная организация. Ли Бая и Ли Цинчжао, чьи имена он упомянул вначале, они сочли ключевыми фигурами этого тайного общества.
Чу Цзюбянь решил закрепить это заблуждение. Пусть они не видят в нём бога — страх перед невидимым, но грозным противником удержит их от опрометчивых шагов.
Но двух безвестных стихотворцев для этого явно не хватало, потому сегодня он умело вплёл в свои речи новые имена. Явил им образ Божества поэзии Су Ши, упомянул великого полководца Чжоу Юя и намекнул на бесчисленное множество других героев, которые «действительно существовали», пусть их имена и не были названы напрямую.
Сила человеческого воображения безгранична. Чу Цзюбяню требовалось лишь дать верное направление, а досужие умы сами дорисуют остальное.
Теперь те щедрые посулы, которыми знать надеялась переманить его на свою сторону, казались ничтожными. Им требовалось время, чтобы пересмотреть условия сделки — оттого-то никто и не спешил навязывать своё общество.
Чу Цзюбянь мельком заглянул в интерфейс Системы строительства, и на его губах заиграла довольная улыбка.
Сегодняшний день превзошёл все ожидания.
Он не только заставил высокомерных вельмож считаться с собой, но и укрепил веру суеверных глупцов в своё «божественное происхождение». А это принесло ему щедрую жатву очков веры.
Теперь на его счету скопилось больше двухсот баллов, и эта цифра стремительно приближалась к трём сотням. Это означало, что совсем скоро он сможет призвать ещё одного верного последователя!
После столь ошеломляющего зрелища продолжать торги не имело смысла. Очень скоро Павильон сокровищ Чжэньбаогэ опустеет, вот только этой ночью многие влиятельные господа лишатся сна.
Чу Цзюбяню не терпелось заняться призывом, и тратить здесь время попусту не хотелось. Но поскольку Цинь Чаоян всё ещё не вернулся, приходилось ждать. Впрочем, даже если юноша задержится, Цинь Сяо непременно явится сам.
Чу Цзюбянь прикинул время: из того часа, что отвёл ему Цинь Сяо, прошла едва ли половина. Стало быть, томиться в ожидании придётся ещё долго.
Подойдя к дверям своей ложи, он заметил, что створка приоткрыта. Выждав пару мгновений и убедившись, что скрытая стража бездействует, он понял: внутри всё спокойно.
Догадка подтвердилась, и, отбросив сомнения, Чу Цзюбянь потянул дверь на себя.
С тихим щелчком дверь распахнулась, и Чу Цзюбянь вошёл внутрь.
У перил стоял Цинь Сяо. Чёрные одежды делали его силуэт почти неразличимым в полумраке, и лишь колеблющееся пламя масляного светильника за его спиной мягко очерчивало суровые, резкие черты лица.
— Вернулся? — с улыбкой спросил Цинь Сяо.
«Так и знал», — подумал Чу Цзюбянь.
Чу Цзюбянь перешагнул порог и затворил за собой дверь.
Цинь Сяо отошёл от перил и приблизился к круглому столу в центре комнаты. Наполнив две пиалы свежим чаем, он негромко произнёс:
— Столько речей... Должно быть, в горле пересохло?
Чу Цзюбянь подошёл ближе.
Стоило ему принять пиалу из рук князя, как в сознании раздался бесстрастный механический голос:
[Чистый лунцзин. Ядов и посторонних примесей не обнаружено. Хозяин может пить без опаски]
[Списано: 1 очко веры]
Чу Цзюбянь мысленно выругался.
«Да знаю я, что там нет отравы! Дьявольская железка, когда ты уже прекратишь грабить меня без спросу?!»
Заметив мимолётную тень на его лице, Цинь Сяо пригубил чай и мягко рассмеялся:
— Не беспокойся, зелье я туда не подмешивал.
«Да знаю я!» — ещё пуще разозлился про себя Чу Цзюбянь.
Примостившись на круглом табурете у стола, Чу Цзюбянь одним глотком осушил пиалу.
Цинь Сяо удивлённо приподнял брови и вновь наполнил её до краёв.
— Неужели и впрямь замучила жажда?
— Почему князь явился так рано? — уклонился от ответа Чу Цзюбянь.
Обещал дать целый час, а сам пришёл едва ли через половину этого срока. Слово Нин-вана явно не стоило и ломаного гроша.
— Сердце было не на месте, — Цинь Сяо опустился на соседний табурет и притворно вздохнул. — Всё боялся, что моя скромная роль вашей «любовной невзгоды» не удержит молодого господина от искушения покинуть меня.
Чу Цзюбянь негромко хмыкнул:
— И ради этого великий Нин-ван снизошёл до того, чтобы полчаса притворяться моим верным стражем?
Цинь Сяо следовал за ним тенью с самой первой минуты. И когда Чу Цзюбянь велел Цинь Чаояну догнать тех девиц, парень подчинился без лишних расспросов вовсе не из-за веры в силу «скрытых телохранителей». Он просто знал, что за его господином приглядывает сам Нин-ван. Лишь получив молчаливое дозволение своего повелителя, юноша решился уйти.
— От тебя ничего не утаишь, — улыбнулся Цинь Сяо. Его взгляд скользнул к шее собеседника. — Так и не воспользовался той мазью, что я прислал?
Синяки от пальцев, оставленные несколько дней назад, до сих пор темнели уродливыми пятнами на нежной коже.
Чу Цзюбянь коснулся пальцами шеи. Боли он давно не чувствовал, да и снадобье князя оказалось превосходным. Просто кожа у него была слишком тонкой, склонной к затяжному лечению любых ран, оттого следы и держались так долго.
Взглянув на виновника своих мучений, он насмешливо приподнял уголки губ:
— Быть может, всё дело в затаённой обиде? Раны на теле не заживают, пока не утихнет гнев в душе.
— Виноват, — повинился Цинь Сяо. Достав из широкого рукава кинжал, он протянул его рукоятью вперёд.
Чу Цзюбянь машинально принял оружие.
«И что это значит? Неужто предлагает пустить ему кровь, дабы утолить мою ярость?»
Не успел он додумать эту мысль, как Цинь Сяо накрыл его пальцы своей широкой, шершавой ладонью. Ощущая жар чужого тела, Чу Цзюбянь невольно вздрогнул.
Князь мягко, но настойчиво направил остриё клинка к собственному плечу. Чуть надавил — и лезвие с лёгкостью рассекло дорогую ткань, погружаясь в живую плоть.
На тёмном шёлке проступило багровое пятно, быстро увеличиваясь в размерах. Горячая кровь брызнула на пальцы Чу Цзюбяня.
«Безумец. Чистый безумец!»
В груди Чу Цзюбяня бешено заколотилось сердце, но упрямый разум заставил его мгновенно взять себя в руки.
Он разжал пальцы, позволяя кинжалу остаться в ране, и отдёрнул руку. Плеснув на ладонь остатки чая из пиалы, он смыл липкую кровь и насухо вытер кожу белоснежным платком.
Цинь Сяо с усмешкой вытащил лезвие из плеча, небрежно обтёр его о рукав и произнёс:
— Если этого мало, господин может ударить ещё пару раз.
Движения Чу Цзюбяня замерли. В его душе вспыхнула настоящая, не поддельная злость.
Выхватив кинжал из рук князя, он без малейших колебаний вогнал остриё в то же самое плечо, угодив точь-в-точь в свежий порез.
Цинь Сяо опешил.
Взгляд юноши оставался холодным и безучастным, но на губах играла едва заметная лукавая усмешка.
«Какое странное противоречие».
Князю вдруг нестерпимо захотелось разгадать, что за человек скрывается под этой маской.
Чу Цзюбянь мысленно осыпал его проклятиями, вновь принимаясь вытирать испачканные пальцы.
«Ублюдок. Решил, что у меня духу не хватит? Не будь ты мне нужен живым, этот клинок вошёл бы тебе прямо в сердце».
— Ну как, теперь обида утихла? — негромко спросил Цинь Сяо.
Чу Цзюбянь приготовился услышать издёвку, но, встретившись с ним взглядом, осёкся. В глазах князя сквозила неподдельная тревога, словно тот действительно боялся лишиться его расположения.
Чу Цзюбянь замер, не закончив вытирать руки.
«Он и впрямь пытается загладить вину? Но ради чего? Неужели я настолько ценный союзник, что ради меня стоит терпеть удары ножом? Действительно ли игра требует таких жертв?»
Чу Цзюбянь не находил ответов, но в этот краткий миг ему показалось, будто он приоткрыл завесу, скрывающую истинное лицо грозного Нин-вана.
Внезапно снизу донёсся шум. Это не было похоже на восторженные споры ценителей изящной словесности — из холла веяло паникой и суматохой.
Чу Цзюбянь нахмурился и, поднявшись, шагнул к балюстраде. Цинь Сяо спрятал кинжал в рукав и встал плечом к плечу с ним, вглядываясь в зал внизу.
У дверей первого яруса толпились вооружённые люди. На них были лёгкие панцири, а на поясах покоились рукояти тяжёлых клинков. Возглавлял этот отряд императорской гвардии их главнокомандующий — Ань Уцзи.
Чу Цзюбянь покосился на стоявшего рядом князя, но тот тоже удивлённо хмурился. Очевидно, появление гвардейцев застало врасплох и его.
Взойдя на помост, Ань Уцзи окинул зал пронзительным, ледяным взором и зычно произнёс:
— Вторая барышня из семьи министра Су бесследно исчезла. Кто-нибудь из присутствующих видел её этим вечером?
Министр доходов Су Шэн, бледный как полотно, стоял подле гвардейцев. Лицо его исказила глубокая скорбь.
Как только смолк главнокомандующий Ань, министр поспешно сложил руки в умоляющем жесте и обратился к толпе:
— Уважаемые господа! Если кто-то из вас знает, где моя дочь, умоляю, скажите! Век буду благодарен, пред гробом вашим колени склоню!
Среди собравшихся не было случайных людей, и каждый знал, что у министра Су трое детей, но души он не чаял именно в младшей дочери. На сегодняшние торги он пожаловал вместе с супругой и юной Су Сиэр, желая развлечь семью, но теперь барышня пропала без следа.
Госпожа Су рыдала навзрыд, едва держась на ногах с помощью нянек. Судорожно вцепившись в рукав мужа, она сквозь слёзы умоляла:
— Господин мой, зачем же вы кричите об этом на весь свет?! Одумайтесь! Что станет с репутацией нашей девочки, коли слухи поползут по столице?!
Для незамужней девицы пропасть посреди ночи — несмываемый позор. Кто знает, в чьи руки она могла угодить?
— Жизнь её важнее всякой репутации! — в сердцах оборвал её обезумевший от горя Су Шэн и рявкнул служанкам: — Быстро уведите госпожу домой!
Няньки торопливо увели обмякшую госпожу Су прочь из Павильона сокровищ Чжэньбаогэ. Несчастная женщина лишь в отчаянии зажмурилась.
Здесь, в Великой Нин, честное имя ценилось дороже самой жизни.
Благородные дамы в верхних ложах заволновались: спешно кутаясь в накидки, они заспешили к выходу, напуганные столь жутким происшествием.
Вдруг среди воцарившейся сутолоки раздался звонкий, удивлённый девичий голос:
— Постойте... Но почему главнокомандующий Ань расспрашивает нас? Ведь это он сам только что увёл Сиэр наружу!
http://bllate.org/book/38290/5071095
Готово: