Каждый день моего расписания был расписан по минутам, а планы пойти погулять с Чжу Фансуй пришлось временно отложить. Каждый день, натянув улыбку и держа в руках бокал с напитком, я семенила слева и справа от папы с мамой: то «дядя, здравствуйте», то «тетя, сколько лет, сколько зим!».
Конечно, занята была не только я — У Чжэнь и Гао Цяо тоже крутились как белки в колесе.
Ситуация первой была похожа на мою, но куда веселее. У Чжэнь сопровождала собственных родителей, а вокруг неё вились сплошные знаменитости. В перерывах она присылала мне фотографии, где её, окруженную со всех сторон известными артистами и звездами шоу-бизнеса, носили на руках, словно луну среди звезд. Сама она старалась изо всех сил сдерживать уголки губ, чтобы улыбаться скромно, без обнажения зубов. Я с непроницаемым лицом досматривала снимки, отвечала ей сухим «ого», а затем с таким же невозмутимым видом включала у её сообщений режим «не беспокоить», чтобы не бередить душу завистью.
Сообщения же второй были из тех редких вещей, которые я с удовольствием читала в любое время года.
Гао Цяо вознамерилась стать сильной независимой женщиной, ушла из дома и пробивалась в жизни сама. Каждые новогодние праздники превращались для нее в испытание: словно покорная внучка, с натянутой улыбкой она водила по ресторанам всех своих сородичей.
Стоило мне написать ей, как в ответ неизменно прилетало что-то короткое: «ем», «выпила», «угу». И хотя она никогда не жаловалась, каждый её иероглиф буквально источал предельную усталость и раздражение, затмевая собой тысячи слов пространного нытья. От этого зрелища у меня на душе становилось легко и радостно.
Я закрепила чат с Гао Цяо в самом верху WeChat и была готова поставить её на особый контроль, чтобы в тот момент, когда её снова начнут терзать бесконечные застолья, узнавать об этом самой первой.
В такой суете пролетел день накануне кануна Нового года, и мы с родителями отправились на кладбище навестить дедушку.
Это была многолетняя традиция нашей семьи. Каждый год за день до Нового года мы приходили к деду, чтобы рассказать о событиях уходящего года и заранее разделить с ним праздничный ужин.
Дедушка умер от рака желудка, когда мне было пятнадцать лет.
До самой своей смерти он любил меня больше всех на свете.Мало того, что мое имя он выбирал с невероятной тщательностью, засиживаясь над горами книг, так еще и в честь моего рождения открыл ресторан «Юйюань: Аньчжи», в названии которого были зашифрованы строчки из стихотворения с моим именем.А поскольку я обожала сладкое, он открыл для меня еще и «Юйюань: Ланьтин», где продавали мои самые любимые баскские чизкейки с черничной начинкой и нежной сердцевиной. Когда мне исполнилось двенадцать, я как-то вскользь пожаловалась, что стоять в очередях ради горячего пот-ота на улице — это ужасно утомительно, и дедушка тут же велел открыть для меня ресторан с морепродуктами и пот-отом, чтобы я могла есть их в любой момент, когда захочется, и больше никогда не ждала.
В моих воспоминаниях дедушка всегда смотрел на меня с улыбкой. Роняла ли я его коллекционный антиквариат, разбивала ли папино любимое элитное вино или портила мамино дизайнерское платье — дедушка неизменно улыбался и приговаривал:
— Все это лишь внешняя шелуха, главное, чтобы наша Чжо Чжо не пострадала.
Он всегда помнил любое брошенное мной слово, радовался моей улыбке и больше всего на свете боялся расстроить.
В день его смерти я была в школе.
Мама влетела в класс, наспех отпросила меня с уроков и, не говоря ни слова, потащила в больницу. Уже тогда у меня внутри шевельнулось недоброе предчувствие: дедушке стало хуже.
Я заплакала еще в машине, но, переступив порог больницы, крепко затаила слезы, помня мамин наказ.
Дедушка лежал в палате интенсивной терапии.
К тому моменту он провел там уже больше месяца. Каждый день после школы я приходила к нему. Я садилась рядом с кроватью и делала уроки, а он молча наблюдал за мной. Иногда спрашивал, не проголодалась ли я, не хочу ли чего-нибудь перекусить.
Сначала я соглашалась, но потом состояние дедушки ухудшилось настолько, что он уже ничего не мог есть, и я перестала приносить еду с собой, чтобы не бередить его аппетит.
Когда я вошла в палату, папа стоял у дедушкиной кровати. Увидев меня, он торопливо отступил в сторону и позвал:
— Чжо Чжо, иди скорее, дедушка соскучился.
Я тут же бросилась к постели, ухватила его за руку и позвала.
Высушенное, осунувшееся лицо дедушки судорожно подернулось, он с большим трудом приподнял уголки губ и слабо улыбнулся мне.
Он позвал меня:
— Чжо Чжо.
Я ответила:
— Дедушка, я здесь, Чжо Чжо рядом с тобой.
Глаза дедушки затуманились, покрывшись болезненной желтизной. Он долго ничего не ел, поддерживая жизнь лишь питательными смесями, сил в теле не осталось вовсе, и поднять руку он не мог. Тогда он попытался погладить меня по голове взглядом.
Мое сердце сжалось в комок, а затем резко оборвалось; боль и неверие в происходящее почти захлестнули меня с головой. Но я не смела плакать, в голове непрерывно звучало: нельзя плакать, нельзя.
Я сжимала его исхудавшую руку и бессвязно, путаясь в словах, говорила обо всем на свете. Я тараторила, что завтра экзамен и дедушка непременно должен увидеть мою контрольную с высшим баллом; говорила, что У Чжэнь привезла мне шоколад из поездки в Италию и я приберегла его специально для него; говорила, что все еще жду его выписки, чтобы мы снова отправились куда-нибудь вместе...
Я говорила, говорила без умолку, а дедушка все слушал.
Аппарат мониторинга сердечного ритма издал протяжный писк, оборвав мой нескончаемый щебет.
Дедушка едва заметно сжал мою руку в ответ — так слабо, что я даже засомневалась, было ли это на самом деле.
Его губы шевельнулись, беззвучно произнеся несколько слов, и ровные писки кардиомонитора слились в один-единственный режущий слух звук: «пиии…»
Под моими горькими рыданиями дедушка закрыл глаза и больше уже не проснулся.
Мама бросилась за врачом, а папа, стоя рядом, то и дело растерянно переспрашивал меня: «Что сказал дедушка? Что он сказал?»
Я уткнулась лицом в папины объятия и, задыхаясь от слез, снова и снова повторяла его последние слова.
Он сказал:
— Чжо Чжо, будь счастлива.
Еще до моего рождения дедушка мечтал, чтобы моя жизнь была светлой и лучезарной. И в самый последний миг своей жизни он все так же желал мне счастья.
Я положила букет подсолнухов, выбранный в цветочной лавке, у дедушкиного надгробия и рассказала ему, что этот год прожила хорошо: успешно сдала все семестры, а в следующем году уже получу диплом университета. Когда я окончу учебу и начну работать, то куплю ему огромный бумажный особняк и сожгу, чтобы там, на небесах, у него тоже был дом, купленный любимой внучкой.
Папа жег для дедушки бумажные деньги и, дослушав меня, добавил от себя, что надеется, будто дедушка там, наверху, защитит Чжо Чжо и подарит ей спокойную и благополучную жизнь.
Мама закатила глаза:
— Дай уж старику отдохнуть. Разве он и на том свете должен с твоим ребенком возиться?
Мы с папой не удержались от смеха, и тяжелая атмосфера мгновенно рассеялась.
Когда бумага догорела, мамины руки легла мне на плечи. Она посмотрела на меня и произнесла:
— И без папиных слов понятно: твой дедушка на небесах обязательно будет оберегать тебя. Так что, Чжо Чжо, ты должна изо всех сил стараться жить хорошо, не обмануть дедушкиных надежд и не заставлять его волноваться, поняла?
Я тяжело кивнула, глядя на дедушкину фотографию на памятнике:
— Поняла. Я буду стараться быть счастливой.
— Вот именно. Что бы ты ни решила делать в будущем, добьешься ли успеха — все это неважно. Не только дедушка, но и мы с папой хотим лишь одного: чтобы ты была счастлива.
Папа обнял нас обеих за плечи и, нарочно потеревшись о мою щеку своей колючей щетиной, заговорил так, будто я все еще трехлетний ребенок. Под мои визги он добавил:
— Конечно, при условии, что закон ты не нарушаешь!
— Знаю я!! — я потерла покрасневшую щеку и с возмущением пожаловалась: — Дедушка! Ты только посмотри на своего сына! Ужасно надоел!
— Ладно-ладно, оба хороши, ни капли серьезности, — мама легонько хлопнула по плечу сначала меня, а потом папу. — Пойдемте.
Папа с мамой шли впереди, а я отстала от них на полшага. Помахав на прощание дедушкиному надгробию, я прошептала: «Дедушка, с Новым годом. Теперь каждый день я по-настоящему счастлива».
Праздничный ужин мы с родителями ели дома. Мама с папой поздравили меня с Новым годом и вручили по тяжелому пухлому конверту с красными деньгами.
Набив карманы до отказа, я сразу после ужина вприпрыжку побежала к У Чжэнь — вручить новогодний подарок и вместе попускать фейерверки.
Отец У Чжэнь купил целые горы пиротехники, и мы запускали их прямо во дворе их огромной виллы.
У Чжэнь была девчонкой смелой и палила любые петарды и салюты без страха. Я же огня немного побаивалась, поэтому стояла на крыльце под навесом и наблюдала, как она с восторгом поджигает их одну за другой.
Красные, оранжевые, желтые, зеленые, голубые, синие и фиолетовые искры расцветали в ночном небе, рассыпаясь мириадами разноцветных грез. Я задрала голову, любуясь зрелищем, а затем достала телефон и позвонила по видеосвязи Чжу Фансуй.
Стоило вызову соединиться, как кашель Чжу Фансуй заглушил грохот очередного фейерверка. Я развернула камеру к небу и выпалила с едва сдерживаемым восторгом:
— Сестрица, смотри, какой салют!
Экран на том конце качнулся, и когда изображение стабилизировалось, в поле зрения появилось слегка бледное лицо Чжу Фансуй.
— Очень красиво.
Я сделала несколько шагов назад и шмыгнула в дом, где было потише:
— Сестрица, что с тобой?
Прикрыв рот рукой, Чжу Фансуй глухо закашляла:
— Ничего страшного, просто поднялась температура.
— Ась? Сколько градусов? Когда успела заболеть? Пила лекарства?
На этот град вопросов Чжу Фансуй лишь мягко улыбнулась уголками глаз:
— Тридцать восемь. Только что измерила, еще не пила. Ничего страшного, наверное, опять пневмония, старая болячка.
У Чжу Фансуй всегда были слабые легкие, и стоило наступить зиме, как она неизменно подхватывала воспаление.
Прошлые два года по указанию Гао Цяо семейный повар каждый день варил для нее грушевый суп и отправлял курьера. В этом году, когда Гао Цяо рядом не было, эту обязанность — напоминать повару о грушевом супе — взяла на себя я. Буквально на днях Чжу Фансуй рассказывала мне, что чувствует себя прекрасно: в прошлые годы к этому времени она уже успевала переболеть дважды, а нынче — ни разу. Кто бы мог подумать, что слова окажутся суетными и пневмония все-таки ее настигнет.
Глядя на ее побелевшие губы, нездоровый цвет лица и узнав, что она до сих пор не выпила лекарства, я тут же запаниковала. Возмутившись в духе «как можно пренебрегать лечением», я крутанулась на месте и решительно зашагала к выходу.
Родители У Чжэнь, до этого сидевшие перед телевизором в гостиной, заметив мои торопливые сборы, испугались, не случилось ли чего серьезного. Они нажали на пульте кнопку выключения звука и тут же встревоженно спросили, что произошло.
Я отмахнулась от доносившихся из видеочата уверений Чжу Фансуй, что все в порядке, замедлила шаг и виновато улыбнулась родителям подруги:
— Ничего страшного, просто у одной моей знакомой поднялась температура.
Выслушав меня и расспросив о состоянии Чжу Фансуй, мама У Чжэнь попросила домашнюю помощницу поискать дома нужные лекарства и отдала их мне.
Поблагодарив их, я снова взглянула на экран и сказала Чжу Фансуй:
— Жди, я еду к тебе.
Зная, что она непременно начнет отнекиваться, я не дала ей и шанса вставить слово и просто сбросила вызов.
Дорога от дома У Чжэнь до квартиры Чжу Фансуй занимала некоторое время. Но, к счастью, в канун Нового года дороги были свободны — все праздновали дома, так что мы долетели без единой пробки.
Я постучала в дверь Чжу Фансуй, и в нос сразу ударил густой, согревающий аромат ландышей, от которого еще до входа в квартиру стало клонить в сон.
Чжу Фансуй была в тонкой черной кофте с длинными рукавами и таких же брюках, а на босые ноги натянула черные бархатные тапочки. Прикрыв рот рукой и кашлянув, она чуть подалась вбок, освобождая проход:
— Праздник на дворе, а я тебе столько хлопот доставляю.
http://bllate.org/book/37991/4754912
Готово:
