Матушка Цинь прямо с порога перешла к делу и, достав письмо, протянула его девушке:
— Не тревожься раньше времени, сама я грамоте не обучена, взгляни-ка, чьё это послание?
Су Чай взяла письмо и замерла, потрясённая надписью на конверте: «Прошу прочесть Су Чай». Она чинно села у окна и аккуратно вскрыла конверт. Внутри оказалась тончайшая бумага из Кайхуа, покрытая аккуратным мелким почерком — изящным и чистым, так что читать было легко и приятно.
Строка за строкой при свете алой свечи, Су Чай чувствовала, как на душе становится одновременно солоно, словно от наполненной соляной водой чаши, и туманно, будто в дыму от костра. Дочитав до последнего знака, она ещё долго застыла в нерешительности и не спешила заговорить.
Матушка Цинь ждала напротив, сгорая от нетерпения: она видела, как покраснели глаза девушки, но та хранила молчание. Не выдержав, она поспешно спросила:
— Ну что там? Это прислал Главный купец Фан?
Су Чай кивнула и в нескольких словах пересказала то, что Фан Чжи предлагала вызволить её. В этом письме Фан Чжи интересовалась ее мнением: если Су Чай откажется, ей следовало до наступления часа крысы отправить с любым случайным человеком вещь в семью Фан, а если она согласна — ответа не требовалось, и можно было просто ждать, пока на следующий день за ней приедут.
Матушка Цинь даже смягчилась душой. Лицемерие торговцев — обычное дело среди завсегдатаев подобных заведений, и если кто-то заикался о вечной любви, то на деле тысячекратно открещивался от обещаний. Когда она заводила с Фан Чжи тот разговор, то делала это от безысходности, но никак не ожидала, что та действительно...
Пока старуха произносила эти слова, Су Чай молча убрала письмо. Сложив его на коленях, она погрузилась в свои мысли и неизвестно, сколько вообще услышала. Когда Матушка Цинь умолкла, в комнате долго царила тишина. Не глядя на собеседницу, Су Чай смотрела на одинокую луну за окном и тихо прочла про себя:
— Хоть у луны изъян виден порой, я за это чувство отдам свою жизнь.
Су Чай металась всю ночь, не сомкнув глаз. Она тревожилась о своём туманном будущем; терзала себя из-за этого выбора, который казался свободным, но на деле не оставлял никаких иных путей; жалела саму себя — скитающуюся на чужбине, погрязшую в грязи, но по-прежнему не властную над собственной судьбой... Но больше всего спать ей мешал тот самый крошечный огонёк надежды среди бесчисленных терзаний.
На следующий день она встала довольно рано и сперва собрала свои вещи: нефритовые цинь, флейту, украшения и свитки с живописью, подаренные гостями, а также кое-какую личную утварь. К тому моменту в Павильоне Мягкого Сердца уже вовсю ползли слухи о её скором отъезде, и служанки с помощницами толпой сбежались в её комнаты. Всего пару дней назад Сяо Юйдо уже увёл отсюда одну из девушек, и теперь, когда наступил новый счастливый повод, весь Павильон Мягкого Сердца гудел от ожидания.
Су Чай сидела перед бронзовым зеркалом; из-за бессонной ночи её лицо неизбежно осунулось. Однако она лишь слегка тронула веки пудрой, даже не пытаясь скрыть следы усталости. В письме Фан Чжи упоминала, что всё должно быть просто, и Су Чай прекрасно понимала: раз речь шла лишь о спасении из неволи, притворяться и разыгрывать комедию не было никакой нужды.
В комнате толпился народ, а Су Чай всё сидела перед зеркалом, чувствуя лёгкое головокружение. По крайней мере сейчас ей не хотелось думать ни о чём вокруг — она ждала лишь, когда поднимется Матушка Цинь и скажет ей: «Пора уходить».
В этой короткой суете от всей прежней тревоги осталось лишь томительное предвкушение встречи с тем единственным человеком. За долгое время её воображение нарисовало тысячи образов Фан Чжи, но она так и не знала, как выглядит настоящая Фан Чжи.
Ей довелось пережить немалозлëк и взлётов, но редко когда её сердце билось так отчаянно. Не сводя глаз с бронзового зеркала, она чувствовала, как мысли окончательно спутались.
Едва миновал час змеи, как шум за дверью внезапно усилился. С улицы доносился гам, и от звука слов «Главный купец Фан», донесшихся откуда-то извне, сердце Су Чай на мгновение замерло. Ей вдруг захотелось, чтобы это ожидание продлилось ещё чуть-чуть, и в то же время тянуло поскорее со всем покончить.
Но события не собирались подстраиваться под её душевные терзания, и посреди нахлынувшей сумятицы она расслышала:
— Су Чай! Быстрее!
Кто-то крикнул это так звонко, что Су Чай мгновенно очнулась и тут же устремила взгляд на дверь. Её сердце затрепетало, словно лепесток цветка, а в поле зрения пеё пестрела яркая толпа — разноцветные одежды сливались в соревнующийся в красоте цветник, а голоса зевак сливались в сплошной гул.
Подумав о том, как же в таком столпотворении отыскать Главного купца Фан, Су Чай охватила паника, как вдруг прямо перед ней шагнула опрятная и прекрасная молодая женщина. На её голове красовалась простая причёска феникса, а сама она была облачена в длинное ханьфу цвета лотоса с узорчатой окантовкой. Стоя на месте, она казалась изящной, словно стебель бамбука; подол её одеяния ровно спадал вниз, слегка качнувшись при ходьбе и тут же замирая.
Стоило Су Чай взглянуть на неё, как на сердце сразу стало тихо. Она смотрела на Фан Чжи, а Фан Чжи смотрела на неё в ответ; в общем шуме они на миг встретились взглядами, и сердце Су Чай снова забилось в груди.
— Всё собрала? — это были первые слова, обращённые к ней.
Су Чай кивнула и легко оперлась о руку Фан Чжи. Они пошли вперёд, а позади них тут же двинулись слуги, нёсшие вещи.
Су Чай понятия не имела, сколько именно серебра пришлось выложить за это управляющему, но видела лишь, что лица всех обитателей Павильона Мягкого Сердца раскраснелись от улыбок. Шагая следом за Фан Чжи, она не знала, что творится в душе этой женщины, но в этот самый момент окончательно разобралась в собственном сердце.
Сама того не помня, она оказалась внутри экипажа. Если изысканные покои казались просторными, то карета была совсем тесной: она и Фан Чжи сидели лицом к лицу, почти соприкасаясь коленями. Та, кого так долго удавалось видеть лишь через резную ширму, теперь сидела напротив в обычной повозке.
Сначала Фан Чжи смотрела в окно, но стоило им выехать с улицы, как она перевела взгляд на Су Чай. Экипаж покачивало на ухабах, но сама она держалась с абсолютным спокойствием и, словно желая утешить девушку, заговорила:
— Я решила пригласить тебя к себе в дом музыкантшей, надеюсь, ты простишь меня за столь дерзкий шаг.
Су Чай была готова услышать от неё что угодно, но только не фразу «прости за дерзость». Она слегка-легко покачала головой, продолжая отрицательно качать ею всё сильнее, и вдруг, сама не зная почему, две слезинки брызнули из её глаз.
Сквозь пелену слёз она всё так же смотрела на сидевшую напротив женщину. Ей то и дело казалось, что Фан Чжи протянет к ней руку, но в итоге ничего не происходило. Столь чуткая от природы, в этот момент она лишь легко улыблась. Её сердце было чистым, как зеркало, и капли слёз стучали о дерево, падая словно прямо ей на душу.
Ей больше не нужно было обманывать себя: преграда в виде ширмы рухнула, и по-настоящему изменилось лишь её собственное сердце. Однако всё уже зашло слишком далеко, и она, как и всегда прежде, мягко и безропотно принимала всё происходящее, с кроткой лёгкостью наблюдая, какую еще роль уготовил ей этот мир.
Пока свадебный кортеж уже удалялся от Восточного рынка, Бао Ювэнь ещё оставался в поместье Го. Рано утром до него донеслись вести о том, что Фан Чжи увела у него из-под носа невесту, и он уже собирался отправиться в Павильон Мягкого Сердца, чтобы потребовать объяснений, как вдруг его срочно вызвали к Го Иньдину по записке.
В любой другой незначительной ситуации он бы просто отказался, но посыльный Го Иньдина сразу заявил ему: «Наш хозяин велел передать, что позиции на Иньане в Севере Чуаня под угрозой, и просит господина Бао немедленно пожаловать в поместье для совещания».
Север Чуаня был для Бао Ювэня неиссякаемым источником богатства, разве мог он бросить это дело на произвол судьбы? Ничего не понимая, он с одной стороны сомневался, что Север Чуаня мог вот так запросто выскользнуть из рук, а с другой — слова Го Иньдина всё же внушали доверие. Терзаемый смутными сомнениями и опасаясь опоздать, он всё же решил сначала заглянуть в поместье Го.
Увидев Го Иньдина, он даже не присел — стоя прямо посреди главного зала, весь в поту, он выпалил:
— Главный купец Го, что это за разговоры про потерянный Север Чуаня?
— Присядь, присядь, — с улыбкой успокоил его тот и отдал приказ слуге: — Эй, завари чай.
Бао Ювэня изнутри снедало беспокойство, он не находил себе места. Го Иньдин нарочно тянул время, неспешно попыхивая трубкой. И лишь когда Бао Ювэнь, окончательно потеряв терпение, вскочил на ноги и потребовал объяснить, где и с какой стати они потеряли Север Чуаня, тот бросил на него тяжелый взгляд и процедил:
— Глупый осёл! Ты заправлял соляной торговлей на Севере Чуаня и полностью растерял расположение народа. А эта Главная купец Фан раздаёт лекарства по всему Чуаньцзяну и Северу Чуаня, спасая людей от бедствий, и давно точит зуб на Север Чуаня, только ждала подходящего момента. Появись ты сегодня в том музыкальном павильоне с претензиями, разве не преподнёс бы ей прекрасный повод раздуть скандал?
Бао Ювэнь остолбенел на месте: в голове у него ещё не уложилась вся причинно-следственная связь, но суровый тон собеседника уже успел его напугать.
Больше не глядя на него, Го Иньдин поднял глаза к квадрату неба над открытым двором и продолжил:
— В первый год правления Хэчжэн семья Фан по повелению императора получила монополию на торговлю в Лянчжоу. Господин Бао, ты человек опытный, скажи на милость, доводилось ли тебе встречать торговца, который шёл бы в дело по высочайшему «повелению»? Стоит ли тебе соваться в дела семьи Фан, рискуя вдобавок впутать в это старика?
Бао Ювэнь долго запинался, словно только начиная улавливать суть дела, и уже собирался что-то сказать, как Го Иньдин неторопливо прервал его:
— Ладно, не серчай на грубость Го в этот раз, в конце концов, ты человек из моих людей, и попади ты впросак, мне пришлось бы расхлёбывать всё это за тебя. Но послушай, брат Бао: четверо столпов соляной торговли Лянчжоу всегда жили дружно, стоит ли портить отношения из-за какой-то музыкантши?
Выпустив колечко дыма, он продолжил:
— Дела твои в последнее время идут в гору, и я вовсе не намерен остужать твой пыл, но одну истину усвоить необходимо. Никто не бывает счастлив тысячу дней подряд, а цветы не цветут по сто дней. Главное в торговле — это баланс. Баланс между чиновниками и купцами, баланс между самими торговцами, а также баланс между торговцами и народом.
Прибыль и убытки — дело преходящее, а вот умение удерживать равновесие во всём этом и есть настоящий путь купечества. Небесный свод подобен круглой крышке, а земля — шахматной доске; неужто всё дело лишь в продаже соли? Это не что иное, как игра в шахматы!
Его речь, наполовину искренняя, наполовину внушающая страх, наконец-то заставила Бао Ювэня прозреть. В последнее время он потерял голову от успехов, воображая, что со дня на дни сможет тягаться с главными купцами города, но слова Го Иньдина открыли ему глаза на вещи, о которых он прежде даже не задумывался.
— Говорят, ты любишь ослиное мясо? У меня как раз есть немного отборной цицской осятины, я уже велел отправить гостинец к тебе домой. Возвращайся-ка ты без лишних тревог: живи сегодняшним днём, развивайся сам, и каких только людей вокруг не встретишь? К тому же, кто знает, может, мы первыми приберём к рукам тот самый Чуаньцзян их молодого главы?
С этими словами, заливисто смеясь, он выпродворил Бао Ювэня прочь.
Выйдя из поместья Го, Бао Ювэнь даже не стал садиться в повозку — он брёл по дороге словно зачарованный. Ему казалось, что он получил ценный урок, но стоило вникнуть в слова Го Иньдина, как в голове не оставалось ничего конкретного. Шаг за шагом минуя улицу Маань, он уже не мог припомнить и половины сказанного, и в памяти засели лишь испуг перед избегнутой бедой да предвкушение домашнего обеда с ослиным мясом.
В беседе за чаем в главном зале поместья Го всё шло неспешно, тогда как в Вилле Сюньсы хлопот было не счесть.
Как уже говорилось, появление Су Чай в доме Фан Чжи было событием немалой важности для Виллы Сюньсы, однако сама хозяйка распорядилась управляющему лаконично: она принимает музыкантшу, которая будет числиться среди домашних гостей, так что устраивать пышных торжеств не требовалось.
Испортив Бао Ювэню все планы, она должна была представить хоть какое-то объяснение, а потому пустила слух, будто пылает к девушке столь сильной страстью, что не смогла совладать с собой, дав всем понять, будто не собиралась соперничать с Бао Ювэнем из злого умысла, а всего лишь поддалась велению чувств. Впрочем, в этом мире ничто не бывает окончательно решено наверняка, и раз уж пир устраивать не стали, со временем всё должно было утихнуть само собой.
К тому же, у неё были и другие соображения: даже если бы ей захотелось праздника, она не стала бы использовать этот повод. Боясь, что Су Чай питает какие-то надежды, которые по прибытии в дом неизбежно сменятся горьким разочарованием, она ещё в повозке открыла ей душу, принеся искренние извинения:
— Снаружи за нами наблюдают такие люди, как Бао Ювэнь, а изнутри меня душат бесконечные соляные дела. Я вовсе не хотела устраивать шумных церемоний, так что прошу тебя, не серчай на такую поспешность.
http://bllate.org/book/37936/4748368
Готово:
