Чжу Цзюнь выглядел так, будто у него от сердца отрывали кусок мяса:
— По словам гун-гуна Цао, впредь всё это мы должны готовить самостоятельно.
Гу Сянъюй посмотрел на свёрток со специями в руке и с заметным трудом выдавил из себя короткое:
— М-м.
Новички-евнухи, разумеется, не имели права прислуживать хозяевам.
У Гу Сянъюй изначально было на выбор два дела: первое — отправиться мести Наньу, что с южной стороны у ворот Ганьцинмынь, а второе — к заместителю управляющего, гун-гуну ЦАО Мэнцину, и целыми днями подавать ему воду для мытья ног.
Второе сулило огромные перспективы.
Поэтому…
Чжао Тянь сунул серебро распорядителю, а затем вприпрыжку побежал подавать воду для мытья ног ЦАО Мэнцину.
Гу Сянъюй вместе с Лю Силэ отправились мести Наньу.
Наньу — уединенное местечко, окруженное красными стенами и зеленой черепицей.
Звучит красиво, но на деле это был лишь Лунгун, перестроенный из какого-то обветшалого дворца прежней династии, затерянный в самом южном углу Императорского города.
Никакой выгоды или легкой наживы от такой службы ждать не приходилось.
…
— Маленький евнух?
Кто это тут маленький евнух?
Гу Сянъюй и не думал примерять это на себя, зато Лю Силэ отозвался на зов с первого же раза. Мальчонка, излучавший проворство и сметливость, ухватил огромную метлу, которая была выше его самого, и шустро-шустро подбежал на звук.
Дверь Лунгуна приоткрылась на широкий просвет, и из щели высунулась тоньше нити, мертвенно-бледная, но до жути иссохшая рука, вызывая какое-то невыразимое, жутковатое чувство.
Лишь оказавшись рядом, Лю Силэ немного испугался, замер с большой метлой в руках, не смея пошевелиться, и принялся оглядываться, глазами выискивая Гу Сянъюя.
Женщина заговорила, в ее голосе прозвучала капля тревоги — словно она боялась спугнуть мальчика, стараясь говорить как можно мягче:
— Маленький гун-гун, ты не бойся. Подойди поближе, я хочу кое о чём с тобой поговорить, хорошо?
Гу Сянъюй перевел взгляд на эту женщину.
На вид ей было около тридцати, донельзя исхудавшая, на лице — ни следа пудры или румян, но при этом одета чисто и аккуратно. С первого взгляда угадывалась женщина с гордым нравом, не желавшая падать на дно.
Неужели не служанка?
Значит, одна из наложниц, сосланных в Лунгун.
Лю Силэ не смел произнести ни звука, так что Гу Сянъюю пришлось подойти самому.
Он еще не успел вытянуться в росте, но держался прямо, опираясь на метлу, и если бы не одежда низшего ранга из серо-синей ткани евнухов, его вполне можно было бы принять за юного господина из какого-нибудь знатного рода.
Женщина сразу сообразила, что за главного здесь именно Гу Сянъюй, и тут же озарила лицо улыбкой. Сама по себе она была красива, и даже полное отсутствие красок на лице не портило ее черт.
— Маленький гун-гун, не мог бы ты передать одну вещь гун-гуну ЦАО Мэнцину?
С этими словами женщина протянула наружу свёрток.
Гу Сянъюй не ответил ни согласия, ни отказа, но с не по годам зрелым выражением лица спросил:
— Могу ли я сначала взглянуть на то, что внутри?
На мгновение на лице женщины мелькнуло удивление, но она никак не могла предположить, что у такого сопляка на уме может быть столько замыслов, и решила, что им движет обычное любопытство.
— Разумеется, можешь.
Гу Сянъюй развернул свёрток и увидел внутри сучжоускую вышивку — причем двустороннюю, да к тому же искусной работы, куда более тонкой, чем всё, что ему доводилось видеть в прежнем мире.
Гу Сянъюй уже догадался обо всем на девяносто процентов.
Похоже, эта женщина хотела через ЦАО Мэнцина тайком вывезти эти вещи из дворца и продать, а если подобное вскроется, за это до полусмерти забьют палками.
Глава 3. Если не заработать побольше, помрешь в убытке
Гу Сянъюй аккуратно разгладил потревоженную вышивку, затем оперся руками о колени, поднимаясь, и бесстрастным голосом произнес:
— Ваша светлость, я считаю, что любой, кто втягивает человека в риск, не предупреждая о нем заранее, совершает убийство.
Заискивающая улыбка на лице женщины вмиг застыла.
Личико Лю Силэ замерло в растерянности. Задрав голову, он смотрел на Гу Сянъюя взглядом, полным абсолютного, безграничного доверия, и от этого доверия при слове «убийство» мальчик машинально прижался к нему ближе.
Во дворе Наньу раздался какой-то шум: судя по звуку, ведро вытащили из колодца и случайно опрокинули.
Через щель в двери Гу Сянъюй глянул на источник звука и успел заметить лишь тщедушную, одинокую мальчишескую спину.
Мальчик слегка хромал, неся ведро воды в левую боковую комнату главного зала.
Гу Сянъюй вернул свёрток назад, чувствуя, как сильно приспичило справить нужду. Но кроме уборной в самом Наньу, поблизости не было ни одного отхожего места, да к тому же как раз вовремя подоспела дворцовая служанка, доставляющая еду.
Ухватив ее за рукав, Гу Сянъюй заискивающе засыпал ее ласковыми обращениями сестрица, пока та наконец не смягчилась и не наказала:
— Сходишь — сразу возвращайся. Не забудь запереть дверь, поняла?
Гу Сянъюй закивал.
Гу Сянъюй уродился смазливым, его открытое, готовое угодить лицо выглядело донельзя живым, и в конце концов служанка не удержалась и прикрыла рот рукой, улыбаясь.
Она вовсе не боялась, что обитательницы Лунгуна смогут сбежать — в конце концов, если побег обнаружится, их ждет нечто куда более суровое, чем просто заточение в Лунгуне.
Гу Сянъюй со всех ног бросился в уборную и обнаружил, что там как раз застегивает штаны тот самый хромой паренек. Сам же Гу Сянъюй, уже не заботясь ни о чем, единым движением дернул пояс, обнажив половину ягодиц.
Но он забыл…
Из-за того, что он стоял, Гу Сянъюй снова описался, да так, что моча каплями заструилась вниз по штанинам — это был поистине грандиозный позор на публике.
А парень тем временем не спешил уходить, бесцеремонно разглядывая его увечье, и в его взгляде неизбежно промелькнуло брезгливое отвращение.
Этот взгляд, казалось, обрел плоть: он скользнул снизу вверх, ни капли не смущаясь собственной бестактности, добрался до лица Гу Сянъюя, после чего темные зрачки мальчика слегка сузились, излучая природную властность и внутреннюю силу. Затаив взгляд на его профиле, прикрыв глаза и прищурившись, парень затаил смертоносную угрозу.
В этот момент Гу Сянъюй, все еще продолжавший поддерживать несуществующую «птичку», чувствовал себя глубоко несчастным, а въевшийся в одежду едкий запах мочи просто сводил его с ума.
Но было у него одно великое достоинство — толстокожесть: со стороны никому бы не догадаться, как сильно он смущен.
Потянув за пояс штанов, он обернулся. Брови его забавно сошлись на переносице, всем видом выказывая предельную досаду на самого себя, и он бросил стоявшему неподалеку парню:
— Слышь, браток, одолжи штаны поносить, а!
http://bllate.org/book/37623/4698358
Готово:
