Оно словно было вырвано наживую из знаменитой картины Постоянство памяти — приобрело расплавленную форму, безжизненно свесившись с угла письменного загородки стола.
Действие транквилизатора полностью выветрилось, и Одел первым же делом попытался сесть: — Тц!
Его резко дернули назад стягивающие тело ремни, и одновременно с этим с тыльной стороны левой руки дохнула резкая боль.
Одел в растерянности опустил голову и обнаружил, что его одежда неизвестно когда была сброшена до нижнего белья, на левой руке висела капельница с непонятным лекарством, а из-за резкого движения игла сбилась, и кровь тут же потекла обратно по резиновой трубке.
— Чего дергаешься? — раздался позади него холодный женский голос.
Одел, охваченный испугом и гневом, вздрогнул, резко обернулся и увидел, как женщина со светлыми золотистыми волосами, собранными в пучок, и кожей, холодной почти как снег, с планшетом для записей в руках перешла к его левому боку.
Черты ее лица были очень глубокими, внешне она казалась русской. В сочетании с белым халатом и безразличным выражением лица она выглядела прямо-таки как ледяная статуя с резкими гранями.
Пожалуй, понимая, что пробудившийся пациент сотрудничать не станет, женщина просто выдернула иглу и небрежно налепила на место укола белый гель размером с кусочек сахара-рафинада: — Осмотр окончен.
— Его показатели уже превысили порог, который приборы пока способны выдержать, мне нужно вернуться и подкорректировать параметры. Но судя по текущему состоянию, человеком он вроде бы еще считается.
…Вроде бы еще считается человеком? Одел никогда прежде не слышал столь странной оценки. К тому же — какие показатели? Какой порог?
Он переполнился вопросами, но в итоге ухватился лишь за самый главный: — Где это?! Что за лекарство вы мне только что капали?! И вообще, отпустите меня!
На его лице, обычно казавшемся спокойным и рассудительным, проступило невиданное выражение крайней брезгливости, словно на нем были намотаны не чистые, новенькие ремни для фиксации, а выловленные из канализации гнилые водоросли.
В восточной части комнаты тут же раздался не слишком приличный свист: — Тебе действительно стоило бы получше изучить руководство по самозащите заложников, парень. И с такой-то физиономией в этих ремнях? Гнев или гордое сопротивление до смерти — точно не лучший выбор выражения лица.
Одел резко повернулся, с досадой поборовшись с удерживающими ремнями, и наконец смог перевести взгляд на восточную сторону комнаты. Едва его взгляд упал туда, у него по коже моментально побежали мурашки: — Что это такое?!
— Как видишь, несколько незначительных камер наблюдения.
Мужчина, которого назвали Фауст, полуразвернувшись, небрежно прислонился к пульту управления. Позади него находилась густая, во всю стену, стена из мониторов, и перед этими зеленоватыми экранами вился дымок сигары.
Покуривая сигару, он приподнял руку и лениво махнул ею в сторону одной из групп экранов, невнятно поясняя: — Твоя альма-матер — Мискатоникский университет. Помнишь еще? Это восточные ворота, а вон там — библиотека.
— А еще эта ваша знаменитая, пользующаяся дурной славой сторожевая собака — в свое время она даже попала в газеты, потому что загрызла насмерть злоумышленника с дурными намерениями, который пытался пробраться в библиотеку вашего университета с целью кражи.
— … — мозг Оделя, занятый исключительно мыслями об аукционе, на мгновение опустел. Его взгляд застыл на череде мониторов, и лишь спустя долгое время он хриплым голосом произнес: — Это всё вы устроили, чтобы поймать меня…?
— Прежде чем я отвечу, ответь-ка сначала на один мой вопрос, — с интересом глядя на него, произнес Фауст. Лицо его, наполовину скрытое в тонкой дымке, имело очень резкие черты с явными признаками германского происхождения.
Он совсем не походил на сектанта-мракобеса, напротив, от него исходила утонченная аристократическая атмосфера: — Ты веришь в существование богов?
— … — Одел изогнул брови в усмешке. — Ты не думал обратиться к психиатру?
У Оделя были слегка опущенные собачьи глаза, и когда в них не читалось враждебности, он всегда казался безобидным и доверчиво-чистым, порой одно лицо помогало ему заставить тех, кто хотел с ним поспорить, сбиваться с мыслей, мгновенно забывая, из-за чего они вообще собирались разозлиться.
Но когда он хмурил темные брови и поворачивался к противнику с враждебным настроем, его зеленые глаза, скрытые в тени глубоких надбровных дуг, до боли напоминали дикого зверя, рыщущего по ночной пустоши. В этих глазах можно было найти жестокость, свирепость, жажду нападения и убийства, но не было ничего, что хоть как-то связано с человечностью.
Фауст с любопытством приподнял брови, внимательно разглядывая этот взгляд: — Понятно. Сциентист, ни капли не верящий в сверхъестественное. Боюсь, каждый раз заходя в Церковь на службу, ты ни на секунду не верил в реальное существование Бога? Но неужели тебе не приходило в голову —
Он многозначительно произнес: — Твоя сломанная во время недавней попытки бегства левая рука, обожженные запястья и лодыжки, а также огнестрельное ранение в живот — как они умудрились внезапно исцелиться? Я не верю, что с твоей наблюдательностью ты упустил из виду столь очевидные детали.
Одел посмотрел на него с глубоким отвращением: — Наверное, действие лекарства. Той бутылки, что вы мне капали раньше. Что это было? Галлюциноген? Или, может, наркотики?
Он уже не заботился даже о том, наркотики ли это.
Все его близкие уже ушли из жизни, и если сегодня вечером он пропустит аукцион — ха.
Чего ему еще бояться? Самый худший исход — это смерть. И что с того, что умрет он безобразно? Во всяком случае, ему больше не придется переживать о том, будут ли родные убиваться, собирая его тело.
В душе Оделя текла похожая на ядовитый сироп злость — на самого себя, превратившегося сейчас в кусок мяса на разделочной доске, на эту компанию тупоголовых сектантов перед ним, на эту чертову реальность, мерзкую и злую, словно какая-то шутка:
— Ты думаешь, используя такую дрянь против меня, ты заставишь меня стать покорным? Меч-тай, — чеканя каждое слово, произнес он. — Я не собирался с вами сотрудничать до того, как вы вкололи мне препарат, и тем более не буду теперь. Но —
— У вас еще есть шанс.
Одел выдохнул, выражение его лица смягчилось, вместе с тем расслабилось и напряженное от гнева и жажды нападения тело, и он откинулся назад на относительно удобное хирургическое кресло: — Вы отчаянно нуждаетесь в моей помощи, не так ли? Иначе не стали бы поднимать такой шум. Я все еще готов сотрудничать — при условии, что вы позвольте мне сделать один звонок прямо сейчас.
— Надеюсь, я еще успеваю! — молил про себя Одел.
Но Фауст оказался не из тех, с кем легко договориться: — Друг мой, поверь. Если бы была возможность, я бы с радость удовлетворил твою столь простую просьбу в обмен на твое сотрудничество — но объективные условия этого не позволяют, а ты об этом ни сном ни духом.
Фауст соскользнул с операционного стола, мимоходом прихватил со стола пачку документов, небрежно смахнул с какого-то деревянного стола ценные золотые изделия и сокровища, протащив их до самого Оделя.
Он швырнул документы на деревянный стол: — Раз уж ты отказываешься разбираться в правде, хорошо. Мы поговорим об этом так, как тебе будет понятно. Посмотри на эти фотографии, знакомо?
Одел вовсе не желал подчиняться требованиям сектантов, но, глядя на те камеры на восточной стене, ему было трудно не тревожиться: а вдруг эти обезумевшие маньяки похитят его наставников или сокурсников, чтобы шантажировать его?
Сдерживая свой нрав, он опустил голову: — …Что это?
На столе были разбросаны фотографии. На них, судя по всему, были запечатлены руины пережившего пожар, выжженного дочерна небольшого городка, в кадре валялось множество сморщенных, изуродованных тел, застывших в позах предсмертного мучительного вопля, когда их руки судорожно вцеплялись в землю в отчаянной попытке выползти из огненного ада.
— Дрим-Таун, неужели забыл? — Фауст, опасаясь, что Одел разглядит плохо, заботливо протянул руку и стал переворачивать одну за другой фотографии этих серо-черных сухих тел, неотрывно глядя при этом на Оделя, не моргая.
Когда последняя фотография была перевернута, он подбросил другое досье, сплошь усеянное трехдюймовыми паспортными фотографиями:
— Ранним утром 2 июня два патрульных полицейских обнаружили в районе Дарт графства Девон в Англии этот дотла сожженный пожаром городок. Все триста с лишним жителей погибли, трудоспособные мужчины, старики, дети… не выжил никто. — И как ты думаешь?
Фауст уперся одной рукой на те фотографии жертв и наклонился к Оделю, заговорив тихим, вкрадчивым голосом: — Какой-то чужак, неизвестно почему, 24 мая внезапно пересек большую часть Великобритании и приехал в этот городок за тысячу миль от Шотландии.
— И настолько совпало, что ранним утром 2 июня камеры наблюдения на шоссе за пределами городка зафиксировали, как он выходит из Дрим-Тауна.
Фауст не назвал имя этого чужака, но его глаза, впившиеся в Оделя, словно у орла, уже давали ответ на этот вопрос.
— … — Самое худшее предчувствие претворилось в реальность, лицо Оделя помимо воли помрачнело: — Я не знаю — память о тех семи днях стерта.
— Стерта? — приподнял брови Фауст. — Ничего не помнишь? Даже зачем ты туда отправился?
Вот это как раз Одел помнил.
Его память обрывалась ровно в тот момент, когда он во второй половине дня 24 мая прибыл в Дрим-Таун, а событие, побудившее его сорваться туда, произошло в полдень 24 мая. Но он вовсе не собирался выносить это на обсуждение:
— Причины поездки я не помню. Помню лишь, что когда ко мне вернулось сознание, я один шел по дороге из Дартских пустошей к ближайшему городу, весь в зловонной кровавой грязи и почти застывшей жиже, а поясна болела так, будто ее когда-то ломали.
Услышав это, Фауст поднял голову и посмотрел в сторону левой руки Оделя.
Та самая русская женщина, чье молчание делало ее присутствие практически незаметным, выдержала молчаливый взгляд Фауста с полминуты и наконец соизволила подать голос во второй раз: — С поясницей у него все в порядке. Позвоночник, мягкие ткани, нервы… всё было проверено. Разве что источник его болезни лежит не в материальной плоскости. — Я забираю его в свою лабораторию для дальнейшего обследования.
Тело Оделя мгновенно напряглось, но Фауст примирительным тоном произнес: — Раз уж угрозы для жизни нет, значит, спешить некуда.
Он снова перевел взгляд на Оделя: — Не помнишь, зачем отправился в Дрим-Таун? Я могу тебе напомнить.
Фауст поднял руку и щелкнул пальцами за спиной, и вся эта стена с мониторами разом погрузилась во тьму, а затем на них собралось некое расплывчатое изображение с камер слежения.
Это было грязное, тесное старое здание, кривые стены которого, казалось, могли свалиться в любую секунду, случайно придавив пару крыс или пауков в придачу к нищим арендаторам.
Это было то жилье, которое Одел нашел после того, как банк выставил его вон, обойдя перед этим немало мест.
http://bllate.org/book/37616/4697319
Готово:
