В суматохе оттуда выпала конфета, упала на землю, и в следующий момент он случайно наступил на неё. Твёрдый край больно впился в центр стопы, но эта боль почему-то смешивалась с переполняющей радостью.
В тот вечер он соорудил себе из одеяла настоящее укрытие и, чувствуя себя в полной безопасности, спрятался внутри, аккуратно разворачивая шуршащие прозрачные фантики и отправляя конфеты одну за другой в рот.
Красные, жёлтые, зелёные — леденцы набили рот до отказа, его щёки комично раздулись, напоминая лягушку, притаившуюся на листе лотоса и пускающую пузыри.
Вкусы конфет самых разных цветов смешались воедино, превратившись в какое-то странное, причудливое сладкоё.
Кончик языка был полностью заполнен и пропитан незнакомой сладостью, и Шэнь Шу спешно, жадно смаковал этот краденый сахар, страшно боясь, что в следующий момент кто-нибудь заметит его и отберёт угощение.
С того самого момента он начал понимать, что все люди рождаются разными.
Никакой клоун не подарит ему воздушные шары и разноцветные ленты, и никто не принесёт сладости прямо к нему.
Он должен полагаться лишь на себя — воровать, отнимать, идти на любые ухищрения, только тогда удастся выпросить хоть каплю сладости.
К счастью, судьба оказалась к нему благосклонна и пожаловала щепотку удачи.
Будь то детские конфеты или сегодняшний Цзян Пэй, в конце концов всё это он смог утащить к себе, сделать своей исключительной собственностью.
Но Цзян Пэй не похож на конфеты — он умеет улыбаться, умеет говорить, он слаще любого лакомства и в то же время опасен.
Шэнь Шу часто думал: как было бы прекрасно, если бы Цзян Пэй походил на обычную конфету? Тогда можно было бы спокойно проглотить его, и не осталось бы больше никаких рисков, что его кто-то отнимет.
Принцесса
Мандариново-красный свет пробивался сквозь тюлевые занавески и падал на кровать большими световыми пятнами. Их оттенки казались фальшивыми, неестественными, разделяя пространство на резкие полосы жёлто-оранжевого цвета. Это напоминало сочный спелый апельсин, сорвавшийся с ветки и рухнувший на землю — со звуком шмяк он расплющился в бесформенную лужицу, смешавшись с буро-коричневой грязью, отчего становилось тошно.
Два человека на кровати словно застыли в долгом противостоянии.
Шэнь Шу подогнул колени и полустоял на постели, оставив на матрасе круглые продавленные следы.
Кровать была очень мягкой, он изо всех сил выпрямлял спину, выгибаясь тонкой дугой, но тело всё равно продолжало чуть-чуть покачиваться из-за потери равновесия.
На уютной, комфортной постели он держался словно одинокая лодка посреди шторма — хрупкая и ненадежная, готовая в любую секунду захлебнуться в волнах.
Он крепко сжимал в ладони мобильный телефон. Острые грани больно впивались в нежную плоть, глубоко погружаясь в кожу и отзываясь тупой болью.
— Братец, — позвал он Цзян Пэя, и в его голосе звучали чистейшая зависимость и внутреннее метание, словно утопающий ухватился за соломинку, отчаянно жаждая спастись и перебраться на берег.
— Я клянусь, что спрячу его, спрячу так надежно, что никто-никто не увидит.
— Я хочу оставить его себе, всего лишь одну эту фотографию.
— Умоляю тебя.
Его уголки глаз тоже были округлыми, а зрачки, подобные чёрному агату, подёргивала тонкая влажная пелена. Когда он так широко раскрывал глаза, в его взгляде неизменно читалась наивность и даже какая-то покорность.
— Шэнь Шу, — Цзян Пэй, прислонившись к изголовью кровати, перевёл взгляд с его красивых круглых глаз на сжатую в кулак ладонь, а затем дважды легко моргнул. Его длинные ресницы то опускались, то взлетали, напоминая ветви густо разросшейся лианы. — Я ведь ничего не могу тебе сделать.
Он произнес это вслух.
Длинные ноги, до этого скрывавшиеся под одеялом, шевельнулись, издав громкий и чёткий металлический звон.
Цзян Пэй протянул руку и кончиками пальцев понемногу отогнул край одеяла.
Широкие и удобные шёлковые пижамные штаны цвета слоновой кости обнажали тонкие щиколотки.
Кожа была белой и нежной, а кости лодыжек — хрупкими. Чёрное железное кольцо плотно охватывало ногу, сидя на ней без малейшего зазора.
От кольца тянулась длинная цепь из прочной стали, уходящая куда-то в сторону окна.
Это место было переоборудовано в одиночную камеру, и Цзян Пэй являлся пленником, прикованным цепями.
Кроме этой крошечной спальни и объятий Шэнь Шу, ему было некуда идти.
— Видишь? — словно в доказательство Цзян Пэй чуть-чуть качнул ногой, и звенья цепи со звоном ударились друг о друга, издав переливчатый звук, похожий на звон нефритовых подвесок. — Стоит мне уйти из этой комнаты, и я до тебя уже не дотянусь.
— Так что тебе незачем бояться, и тем более не нужно меня так умолять.
В его голосе сквозило легкое недоумение:
— Увильнуть от меня тебе не составит ни малейшего труда.
— Но я не хочу увиливать, — внезапно произнёс Шэнь Шу.
Словно больше не в силах выносить это, он небрежно отбросил телефон в сторону и на коленях подался вперёд, приближаясь к Цзян Пэю.
— Я ведь с таким трудом поймал братца. — Он прижался совсем близко, и его обжигающее дыхание опалило шею Цзян Пэя, отчего тот с неудовольствием отвернулся в сторону.
Шэнь Шу, похоже, пришлась не по нраву такая реакция.
Он поджал губы и вдруг ухватил Цзян Пэя за подбородок двумя пальцами, с силой повернув его лицо обратно, заставляя светло-янтаровые зрачки смотреть прямо на него.
— Как я мог захотеть спрятаться от тебя? — проговорил он тихо-тихо, прямо на ухо Цзян Пэю, почти касаясь губами тонкой мочки. — Стоило мне всего три дня не повидать братца, как я едва не сошёл с ума.
— Я готов днями и ночами привязывать братца к себе верёвками, цепями или чем угодно ещё.
— С чего же братец решил, будто я могу от тебя сбежать?
— Отпусти. — Цзян Пэй слегка нахмурился и попытался разжать его пальцы, но суставы Шэнь Шу побелели от напряжения.
Шэнь Шу тут же послушно разжал руку. Выражение его лица стало отрешённым, тело откинулось назад, и он опустился на колени, усевшись на собственные голени.
— Братец прав, — пробормотал он едва слышно, словно разговаривая сам с собой. — Мне незачем бояться.
— Братец ведь уже заперт рядом со мной, ему ни за что не сбежать, правда?
— У нас впереди ещё очень-очень много времени, и у братца есть только я.
— А значит, полюбить кого-то другого он просто не сможет.
— Братец будет принадлежать только мне.
Больше месяца не видя солнечного света, кожа Цзян Пэя приобрела нездоровую бледность, напоминая полупрозрачный пергамент. На тех местах, где её сжимал Шэнь Шу, остались багровые следы от пальцев — бледной красноты, выглядевшие пугающе.
Цзян Пэй не знал, что ему ответить, а на душе скребли кошки, поэтому он просто решил промолчать.
В месте, где его только что крепко сжали, заныла тупая боль, и он, слегка приподняв подбородок, протянул палец, чтобы дотронуться до кожи.
http://bllate.org/book/37524/4682105
Готово:
