— Знаю, — Се Ли мазнул взглядом по записке и коротко кивнул.
Сюй Янь бросил тяжёлый взгляд на метавшегося в забытьи Линь Ваня, затем перевёл глаза на Се Ли, чьё лицо оставалось совершенно нечитаемым. Сомнения и смутная тревога не отпускали, но времени уже не оставалось.
— Пожалуйста, присмотри за ним, — бросил напоследок Сюй Янь и, подхватив рюкзак с ноутбуком, торопливо вышел из комнаты.
Дверь тихо затворилась, замок сухо щёлкнул.
Теперь в комнате воцарилась абсолютная тишина. Послеполуденное солнце пробивалось сквозь стекло, роняя на пол косые блики, в лучах которых лениво кружились пылинки. Лишённый малейшего движения сладкий аромат осел, сгустился и поплыл густой пеленой, обретая едва ли не осязаемую плотность и оплетая каждое дыхание.
Се Ли стоял неподвижно, не делая ни шага. Он вслушивался в удаляющиеся за дверью шаги Сюй Яня, пока те не стихли окончательно. Во всей комнате остались лишь неровное, прерывистое дыхание человека на постели да его собственный размеренный, глубокий выдох. И тогда он медленно — невероятно медленно — повернулся.
Его взгляд, подобно вырвавшемуся из клетки зверю, жадно и без малейшего стеснения впился в бугорок одеяла на кровати. Ледяная маска отстранённости, с которой он всегда представал перед чужими, беззвучно трескалась и осыпалась с бледного, точёного лица. В глубине тёмных фениксовых глаз вспыхнула затаившаяся тьма, взметнувшись горячим чёрным пламенем, где сплелись пьянящий азарт контроля, безудержный восторг единоличного обладания и почти благоговейная, извращённая жажда. Губы сами собой поползли вверх — это уже не была холодная вежливая усмешка, но порочная, сытая и полная собственнического торжества улыбка.
Ушли. Все ушли. Один за другим собственноручно уступили ему этот шанс. Чэнь Чи — прямолинейный дуболом-спортсмен. Сюй Янь — спесивый зубрила-отличник. Пары, несовпадающие расписания, разные специальности… Какой идеальный предлог, какая безупречная «оплошность». Взяли и оставили беззащитного, столь дивного и манящего Вань-Ваня ему одному.
Се Ли вновь провёл кончиком языка по зубам, будто смакуя разлитую в воздухе сладостную тайну. Что ж, пришло время…
Бесшумно ступая, он подошёл к кровати Линь Ваня и слегка склонился над ней, накрыв лежащего плотной тенью. Его сокровище Вань-Вань… Наконец-то они остались только вдвоём, и время, принадлежащее лишь им, началось. С чего же начать эту «заботливую» и столь «глубокую» опеку, право на которую безраздельно принадлежало ему?
Послеполуденное солнце рассекало тесную комнату на свет и тень. Линь Вань съёжился под тонким одеялом, балансируя на зыбкой грани между забытьем и явью. Инстинкт суккуба, подобно тысячам тончайших игл, раз за разом пронзал его обессиленное тело, а жгучий голод, рвущийся из самых глубин души, крупица за крупицей сжирал остатки рассудка.
Се Ли сидел у кровати, не шевелясь и не сводя с него взгляда вот уже пятнадцать минут. Точно сверхточный сканер, он подмечал малейшую перемену: пылающие лихорадочным румянцем щёки, взмокшие виски, пальцы, судорожно вцепившиеся в простыню, и трепет ресниц, не знающих покоя даже во сне. До чего же красив.
Красив, словно хрупкое произведение искусства на грани гибели: стоит слегка подтолкнуть — и оно разлетится на осколки, а потом… он подберёт каждый осколок и сложит заново, придав форму, которая будет принадлежать только ему.
Се Ли медленно провёл языком по зубам, его кадык дёрнулся. Приторный, сводящий с ума аромат пробуждал в нём нечто куда более тёмное, чем простая похоть — безумное, неодолимое стремление целиком подчинить себе этого юношу, заклеймить, завладеть им и вплавить в собственную плоть и кровь.
Но спешить он не стал. Линь Вань должен был войти в клетку сам — с твёрдой уверенностью, что иного спасения для него нет.
Ресницы Линь Ваня дрогнули, и он с трудом разлепил веки. В расплывчатом мареве перед ним возникло чересчур красивое и привычно холодное лицо Се Ли. Линь Вань инстинктивно отпрянул назад — едва заметно, самую малость, но это крошечное движение безошибочно задело самую чувствительную струну в душе Се Ли.
«Боится меня?»
В глубине глаз Се Ли мелькнула мрачная вспышка, однако на лице тут же проступила безукоризненная забота:
— Очнулся? Выпей воды, ты весь взмок.
Он нарочно понизил голос, наполнив его гипнотической, убаюкивающей мягкостью, отчего казался совершенно другим человеком — ни следа не осталось от того нелюдимого, сдержанного студента Академии искусств.
Линь Вань заторможенно кивнул и попытался приподняться, но тело совсем не слушалось. Се Ли вовремя подставил ладонь, придерживая его за спину. Рука была холодной: этот холод легко просочился сквозь тонкую ткань футболки, заставив Линь Ваня вздрогнуть всем телом.
— С-спасибо… — сипло выдавил Линь Вань, перехватив стакан и делая мелкие глотки.
Тёплая вода смочила пересохшую глотку, принеся мимолётное облегчение, но ни на каплю не утолила терзавший изнутри сосущий, пугающий голод. Он пил медленно, собирая для каждого глотка последние силы. Се Ли не торопил. Он так и сидел, поддерживая его одной рукой, а пальцы другой, небрежно опущенной на постель, словно невзначай касались тёмных волос Линь Ваня — раз за разом, невесомо, будто гладили бесценный хрупкий фарфор, и в то же время властно, не допуская мысли об отказе.
— Чэнь Чи и Сюй Янь ушли на занятия, — внезапно заговорил Се Ли бесстрастным тоном. — Силовая у Ван Лаоху, спецкурс по патологии у Сюй Яня… Пропускать нельзя, это слишком важно.
Пальцы Линь Ваня, сжимавшие стакан, слегка побелели. Он знал. Конечно, он прекрасно это понимал. Потому и кивнул Чэнь Чи, когда тот собирался уходить, как бы плохо ему ни было. Разве мог он губить будущее лучшего друга из-за какой-то внезапной «простуды»? И всё же на сердце против воли скребла обида — крошечная, глупая, но щемяще настоящая. Точно такая же, как в далёком детстве, когда он валялся в жару, а вечно занятые родители не могли остаться у его постели.
— Они очень за тебя переживают, — продолжал Се Ли, спуская пальцы с макушки на загривок юноши и мягко надавливая на чувствительную кожу. — Чэнь Чи перед уходом сто раз повторил, чтобы я приглядел за тобой, а Сюй Янь даже оставил номер телефона на случай, если станет хуже.
Он говорил ровно, будто просто пересказывал факты, но каждое слово было тщательно выверено:
«Видишь? Они беспокоятся, но у них есть дела поважнее. Видишь? Они любят тебя, но у этой любви есть условия и приоритеты. И только я, Се Ли, готов бросить всё на свете, чтобы остаться рядом».
Глаза Линь Ваня предательски обожгло влагой. Он опустил голову, глядя на дрожащую рябь воды в стакане, и изо всех сил попытался загнать постыдную жалость к себе поглубже. Он же парень, спортсмен — к чему эта глупая слабость?
— Я в порядке… — пробормотал он еле слышно. — Просто немного… проголодался.
Едва сорвавшись с языка, эти два слова заставили Линь Ваня опешить. Голоден? Нет, это был не обычный голод. Это была куда более глубокая, жуткая пустота, которую невозможно заглушить никакой едой.
Пальцы Се Ли замерли на его шее. Вот оно. Тот самый идеальный момент, которого он так терпеливо ждал.
— Проголодался? — эхом переспросил Се Ли с безупречно выверенным недоумением. — Но ты ведь плотно пообедал.
Линь Вань оцепенел. Он приоткрыл рот, но не сумел выдавить ни звука. Как такое объяснить? Сказать прямо:
«Кажется, я стал суккубом и теперь должен поглощать ян-ци»? Бред какой-то! Если даже он сам отказывался верить в происходящее, то как признаться другому?
(Конец главы)
http://bllate.org/book/37337/4696786
Готово:
