— Что?! — Цзи Су опешил.
Шэнь Цзичуань ответил:
— Ничего серьезного, да и компенсации с нас не требовали, но он один, ему во всем неудобно, в том числе и готовить. Я пообещал хозяином книжного двести юаней, чтобы тот покупал ему что-нибудь повкуснее и тушил для подкрепления сил.
Он похлопал себя по карману:
— Деньги я отдам хозяину чуть позже. А сейчас мне нужно подняться наверх, навестить его.
Вот оно что.
Цзи Су встревожился:
— Может, все-таки пойти с тобой?
— Не нужно, не нужно, ты и так выручил меня деньгами, это благородно с твоей стороны, — Шэнь Цзичуань махнул рукой и направился к книжной лавке.
Хозяин книжной добродушно поприветствовал его:
— Пришел?
— Пришел, вот деньги на еду.
— О, хорошо, оставь там, господин со второго этажа сегодня не выходил.
— Спасибо, дядя Чжоу, я поднимусь к нему.
Обрывки разговора донеслись до слуха Цзи Су. Он смотрел, как Шэнь Цзичуань вышел из книжной и направился к тесному лестничному проходу снаружи.
У обочины, где парковались машины, горел фонарь, отчего вход в книжную казался совсем тусклым, а уж у поворота на лестницу и вовсе царил полумрак. В какой-то момент Цзи Су отчетливо почувствовал, будто его собственный братишка добровольно идет в пасть к тигру.
Он мотнул головой, вскочил на велосипед и поехал проважать самого себя заунывным бормотанием:
— Показалось, показалось.
Тук-тук-тук...
Шэнь Чжи открыл дверь и посмотрел на стоящего на пороге юношу:
— Ты пришел.
Стоявший снаружи парень только что поднялся по лестнице, его взгляд был прикован к Шэнь Чжи. В его чертах еще сквозила юношеская, незамутненная искренность, кожа отливала здоровым блеском бледного меда, а в школьной форме еще острее чувствовалась чистая, не тронутая жизненными бурями мальчишеская сила, затаившаяся в каждом суставе и мускуле.
— Здравствуйте, брат Шэнь.
Шэнь Чжи слегка улыбнулся и отступил в сторону:
— Заходи.
Ничего не подозревающий барашек вошел в логово хищников.
Аромат еды, смешиваясь с легким паром, витал по гостиной.
На столе красовались и обеденные свиные ножки с супом из них, и ужин — жареные креветки с яйцом, и тушеная брокколи.
Пиала с нетронутым рисом была передвинута к самому Шэнь Цзичуаню.
Шэнь Чжи сказал:
— Большое спасибо за то, что попросил хозяина Чжоу присматривать за мной, но я в одиночку все это осилить не могу.
Шэнь Цзичуань посмотрел на практически нетронутое угощение:
— Ты ведь почти ничего не ел ни в обед, ни вечером. Не по вкусу пришлось?
Шэнь Чжи улыбнулся:
— Нет, просто из-за особенностей организма ем очень мало.
Шэнь Цзичуань перевел на него взгляд.
Господин Шэнь и впрямь выглядел не слишком здоровым: хотя они с ним были очень похожи, кожа господина Шэня отливала белизной, а черная пижама подчеркивала его отрешенность и зрелость, делая лицо еще более бесцветным.
Особенно под глазами залегли темные круги от много недосыпа — даже улыбаясь, он словно был окутан неразвеиваемой усталостью и апатией.
Взгляд Шэнь Цзичуаня скользнул ниже — на шею и запястья Шэнь Чжи.
Донельзя худые, с тонкой кожей, сквозь которую просвечивали синевато-фиолетовые мелкие венки — куда заметнее, чем у обычных людей.
Шэнь Цзичуань невольно порадовался своей удаче: должно быть, сам бог везения благоволил ему, иначе при телосложении господина Шэня разве отделался бы он от того столкновения без переломов?
— Все равно надо побольше есть, так быстрее пойдешь на поправку.
— Составь мне компанию, мне одному ужасно скучно, к тому же жалко переводить добро.
Видя, что Шэнь Чжи не притворяется и не любезничает из вежливости, Шэнь Цзичуань больше не стал отказываться. В его годы он как раз рос и ел за двоих, а после целого дня экзаменов проголодался уже давным-давно.
Дядя Чжоу добрый человек: вчера, когда он просил его о помощи, деньги ему еще не отдал, а тот вон сколько всего наготовил — и свиные ножки, и креветки. Двух сотен, что он оставил, явно на все это не хватило бы.
Видя, как тот уплетает за обе щеки, притупленные вкусовые рецепторы Шэнь Чжи запоздало уловили витавший в воздухе аромат, он тоже подцепил палочками пару кусочков брокколи и принялся медленно жевать.
Пока он ел, его глаза не отрывались от склонившегося над пиалой Шэнь Цзичуаня.
На какое-то время он даже погрузился в задумчивость, и то, что он пережевывал во рту, казалось, было вовсе не едой, а кем-то живым.
Шэнь Цзичуань невзначай поднял голову и угодил прямо в омут черных глаз Шэнь Чжи. Он на мгновение опешил, чувствуя странный, неприятный холодок по спине, сменившийся внеловким смущением.
Уж не слишком ли много он ел и не безобразно ли выглядел за едой?
Он тут же отвел взгляд, заметил в углу стола остывшую пшенную кашу и невпопад бросил:
— Ой, а брат Шэнь не любит пшенную кашу?
Шэнь Чжи тоже скользнул взглядом в тот угол и невозмутимо спросил:
— А тебе нравится?
Шэнь Цзичуань ответил на автопилоте:
— Нравится. У меня бабушка и младший брат оба любят, дома часто варят.
Шэнь Чжи немного помолчал.
— А я не люблю.
Шэнь Цзичуань пообещал:
— Тогда я скажу дяде Чжоу, чтобы пару дней не варил пшенную кашу.
Шэнь Чжи улыбнулся:
— Хорошо, спасибо.
— Пустяки.
Шэнь Цзичуань посидел с ним еще немного, затем взглянул на время, торопливо зачерпнул остатки риса и доел всё до конца.
— Брат Шэнь, мне пора, если вернусь поздно, дома будут волноваться.
— Угу, я тоже наелся.
Шэнь Цзичуань тщательно вымыл миску с палочками, собираясь вернуть их хозяину Чжоу, когда спустится вниз, а заодно вымыл и убрал в рюкзак утренний железный котелок для завтрака.
Очевидно, завтра он снова собирался принести ему еду.
Шэнь Чжи не стал его останавливать, проводил до двери, а затем вернулся к окну в спальне и стал смотреть, как Шэнь Цзичуань камнем вылетел из книжной лавки и вихрем умчался на велосипеде.Выдыхаемый воздух образовывал легкую дымку, от которой оконное стекло запотевало. Молодой человек прислонился к стене возле окна и молча вглядывался в удаляющийся силуэт, в то время как намеренно забытые воспоминания поднимались со дна памяти острыми шипами.
Будь то Шэнь Чжи или Шэнь Цзичуань — оба не любили пить пшенную кашу.
Потому что от каждого глотка царапало горло, а стоило выпить чуть быстрее — и сразу начинал давить кашель.
Но несмотря на эту ненависть, он все равно пил пшенную кашу, пока не вырос.
До четырех лет он ее не пил, из-за чего его называли привередливым, однако домашние позволяли ему капризничать.
После того как в неполных четыре года умерли дедушка и отец Шэнь, в семье стало меньше денег, и семья Шэнь больше не хотела содержать чужого ребенка, не связанного с ними кровными узами.
Когда бабушка впервые вынесла его на руках и выбросила за дверь, он от страха и ужаса узнал, что не является родным сыном своей мамы.
С раннего детства у него была отличная память: даже оказавшись выброшенным, он в слезах отыскал дорогу назад, горько рыдая и приговаривая: Я ошибся, не бросайте меня, я ошибся, не бросайте меня...
На самом деле он понятия не имел, в чем именно провинился, — точно так же, как мать и бабушка Шэнь знали лишь то, что растить его — лишь обуза, но не догадывались, что выбрасывать детей — это преступление.
Во второй раз мать дождалась, пока он уснет, взяла на руки и отвезла еще дальше.
Всю дорогу он не спал, сдерживая слезы и изо всех сил стараясь запомнить придорожные ориентиры, чтобы не забыть дорогу домой.
По пути назад пошел сильный снег, и следы четырехлетнего ребенка оставили на снежном покрове короткую неровную цепочку. На этот раз, вернувшись домой, он не стал устраивать громких истерик и плакать — лишь сжался в комочек у запертой двери, пряча от холода зябкие пальцы в рукавах.
На следующее утро, когда мать открыла дверь, его волосы и ресницы полностью покрылись снегом, превратившись в маленького снежного человека.
Мать все-таки растила его четыре года, и в ее сердце еще теплились материнские чувства — она обняла его и горько заплакала.
Он вцепился оцепенелыми ручонками в мать изо всех сил: Не бросайте меня, не бросайте меня!
Бабушка и мать в конце концов дрогнули. Посовещавшись, они решили больше не выбрасывать мальчика, а отдать его другим людям — поискать хорошую семью, которая согласилась бы взять ребенка.
Какой-то дальний родственник дал согласие на усыновление и собирался забрать его к себе, но по дороге мальчик снова сбежал.
Никто и представить не мог, что четырехлетний ребенок окажется настолько упрямым, как и не знал, каким образом он добрался домой. Словно маленькая собачонка, которую бьешь, а она не уходит, — как бы жестоко его ни наказывали, в худшем случае он лишь жалобно скулил пару раз, а затем снова сворачивался калачиком, охраняя порог родного дома.
В тот момент семья как раз обедала.
Он стоял на пороге грязный, шмыгая носом, сдерживая слезы и не смея войти в дом.
Бабушка Шэнь, мать и младший брат заметили его. На мгновение они замерли в крайнем изумлении, сменившемся целой гаммой сложных чувств, пока наконец бабушка Шэнь, как хозяйка дома, не смягчилась и не вздохнула: Входи.
Только тогда он шагнул в комнату.
Бабушка зачерпнула ему миску пшенной каши: Проголодался?
Мать произнесла: Он не любит ее, я пойду приготовлю ему что-нибудь другое.
Мальчик словно бы нашел еще одну причину, по которой от него хотели избавиться: он выхватил миску и принялся жадно глотать кашу большими глотками. Перепуганная мать попыталась отобрать посуду: Горячо же! Волдыри вскочат!
Но ей не удалось ее забрать. Мальчик ел кашу с яростью голодного волчонка, а доев, разжал пальцы. Глаза его снова покраснели, он понурил голову и, всхлипывая, уронил тяжелые слезы.
Я люблю пшенную кашу, больше всего на свете люблю пшенную кашу, я больше не буду капризничать, бабушка, мама, не отказывайтесь от меня... Я буду очень-очень послушным...
Все в семье Шэнь любили пшенную кашу, и только он один — нет. Но если бы он ее полюбил, то стал бы настоящим членом семьи Шэнь.
Спустя долгое время бабушка проронила: Когда долго голодаешь, съешь что угодно.
Его наконец оставили в этом доме, и больше никто и никогда не заводил речи о том, чтобы выбросить его прочь.
-
С другой стороны.
Шэнь Цзичуань вернулся домой.
Брат, чего ты так поздно, что-то случилось по дороге? — Шэнь Чэнцзун вышел из спальни, сладко зевая.
Нет, задержался в школе подольше, решал задачи.
Оу, — Шэнь Чэнцзун не стал допытываться и приподнял плетеный колпак на обеденном столе. — Пшенная каша, яйца, маринованный редис. Она еще теплая, братец, садись ешь.
Шэнь Цзичуань не хотел отвергать его заботу: он съел яйцо, бросил в пшенную кашу кусочек маринованного редиса, размешал и уже собрался выпить всё залпом, как вдруг — едва сделав первый глоток — подавился застрявшим в горле зернышком. Резко оттолкнув миску, он зашелся в жестоком кашле.
Его лицо покраснело, на глазах выступили слезы, вид у него был крайне жалкий. Перепуганный Шэнь Чэнцзун принялся хлопать его по спине: Брат! Ты в порядке?
С большим трудом успокоившись, Шэнь Цзичуань поднял голову и посмотрел на злосчастную миску с кашей.
В горле саднило от жжения, и теперь эта каша казалась ему не просто отвратительной — от одной мыслей о ней подступала тошнота.
Шэнь Чэнцзун с удивлением спросил: Брат, что с тобой?
Не знаю, — Шэнь Цзичуань растерянно молчал с минуту, затем опустил голову и ладонью смахнул выступившие от кашля слезы. Озадаченно помолчав, он тихо произнес: Наверное...
Спустя долгое время он добавил:
Наверное, на этот раз я не был голоден.
Вскоре у учащихся подошли к концу выпускные экзамены.
Неумолимо приближались долгожданные зимние каникулы.
http://bllate.org/book/37282/4645478
Готово:
