Шэнь Цяо погиб в дождливую ночь.
Новый черный седан опрокинулся набок, половину кузова сорвало и разнесло в щепки вылетевшим из-под контроля грузовиком. Под пронзительный визг тормозов машина перевернулась и рухнула в придорожные зарогли, превратившись в груду искореженного металла.
Три тысячи страниц черновиков романов в жанре «стекло», лежавших на заднем сиденье, разметало по ветру, и они белым кружевным вихрем закружились в ночном небе.
В горле жгло, кости в грудной клетке казались искрошенными в пыль и сбитыми в тугой ком, от тяжелой, тупой боли перехватывало дыхание, и даже каждый вдох отдавался острыми, уколами.
Шэнь Цяо на ощупь отстегнул ремень безопасности, с огромным трудом толкнул деформированную от удара дверцу и выпал наружу. Он скатился в пропитанную ночным ливнем траву и в тот же миг замер, распластавшись на земле, не в силах пошевелить ни единым суставом.
Холодный и зловещий ночной дождь сеял мелкой моросью, капли падали на его чуть нахмуренные брови, стекали по изгибам лица, смывая кровь, и скапливались в глазницах крошечными лужицами.
Он приоткрыл промокшие насквозь длинные темные ресницы, кончики его пальцев судорожно сжались и задрожали. Лежа среди луж собственной крови, он походил на растоптанную, сломанную степную травинку.
Вокруг шумел дождь, и капли, словно серебряный бисер, разбивались о землю. Прошлое проносилось перед глазами обрывками разбитого зеркала, сменяя друг друга кадр за кадром. Он попытался приподнять веки, чтобы вглядеться, но накатившая со всех сторон волна невыносимой усталости оказалась сильнее. Его влажные, слипшиеся ресницы затрепетали и наконец окончательно опустились. Тело теряло тепло, начиная биться в бессознательных судорогах, а кровь затекала в глаза, обжигая невыносимой болью...
— Шэнь Цяо... Шэнь Цяо...
Глубокий голос прорезал пелену дождя и долетел до его ушей, полный первобытного, леденящего ужаса и такой пронзительной боли, что от нее становилось не по себе.
Совсем не сдержанно.
Но каждое слово отдавалось тяжелым ударом в сердце Шэнь Цяо, заставляя его сжиматься от боли.
Длинные ресницы Шэнь Цяо слегка дрогнули. Собрав последние силы, он приоткрыл тяжелые, пропитанные дождем веки и перевел взгляд на человека перед ним.
— Фу...
Ночной ливень, словно мириады серебряных игл, рвал в клочья непроглядно-черное небо, хлеща отвесно вниз.
Фу Шу опустился на колени в эту водяную завесу, прижимая его к груди. Лицо мужчины было до жути бледным. Шэнь Цяо попытался уголками губ изобразить улыбку, но не смог. Руки Фу Шу дрожали, когда он обнимал его, пытаясь нащупать упавший в грязную лужу пожизненный оберег — чамло, чтобы надеть ему на шею, но пальцы тряслись так сильно, что узел никак не завязывался.
— Шэнь Цяо, не бойся... — голос Фу Шу едва слышно дрожал.
Шэнь Цяо с трудом кривил губы в слабой улыбке, закрывая глаза, как вдруг услышал его сдавленный шепот:
— Шэнь Цяо, я обещал матушке заботиться о тебе, ты...
Голос сорвался, и мужчина больше не смог вымолвить ни слова.
В детстве родители баловали Шэнь Цяо сверх всякой меры. Тот самый оберег-чамло он носил до двенадцати лет. Одноклассники-задиры то и дело подшучивали над ним, и тогда он в ярости сорвал его с шеи и наотрез отказался надевать снова. Позже, когда приемные родители погибли, Шэнь Цяо сам отыскал этот оберег в материнской шкатулке и, низко опустив голову, медленно-медленно обернул вокруг запястья — виток за витком, круг за кругом.
С тех пор он больше никогда его не снимал.
— Малыш Цяо, будь послушным, мой хороший малыш...
— Мамин малыш Цяо должен жить в мире и здравии, до самой глубокой старости...
В памяти все еще звучала нежная, ласковая колыбельная матери.
Но он умирал. Наверное, это была кара за всё: его собственное легкомыслие и своенравие погубили родителей, и вот теперь настала его очередь. Какое там спокойствие, благополучие и долгая жизнь без тревог? Всё это были лишь молитвенные песни, которые два человека, любивших его больше всего на свете, нашептывали ему на ушко.
Он подвел родителей, подвел Фу Шу и подвел самого себя...
Теперь же, стоя на пороге смерти, он вдруг понял, насколько абсурдно и пугающе коротка была его жизнь.
Вокруг шумел холодный ночной дождь, но объятия Фу Шу были теплыми и широкими, словно маленький уютный мир, способный укрыть от любой непогоды. За слоем плоти и костей в груди отчаянно колотилось сердце, и Шэнь Цяо чувствовал, как его собственное сердце бьется в унисон с этим ритмом.
Руки Фу Шу, обнимавшие его, непрерывно дрожали, а слова тонули в шуме бесконечного ливня, становясь неразборчивыми.
— Шэнь Цяо, не бойся.
Услышав этот до боли дрожащий голос, Шэнь Цяо вновь попытался кривить губы в улыбке, желая утешить его, но, обессиленный в его объятиях, не смог вымолвить и ползвука.
— Шэнь Цяо... Шэнь...
Дрожащий голос Фу Шу утонул в стихии дождя.
Слабый пульс в груди Шэнь Цяо постепенно затихал, сознание рассыпалось на куски, меркнет и тает. Он чувствовал лишь то, как невероятно тепло было в объятиях этого человека. Невыносимо тепло. Он закрыл глаза и тихонько прижался к нему ближе.
Фу Шу, я совсем не боюсь.
Боишься на самом деле ты...
Шэнь Цяо безвольно склонился на грудь Фу Шу, уткнувшись лицом ему в одежду.
Его ускользающее сознание парило где-то наверху, и в тумане памяти всплыло далекое детство: мать рассказывала, как отец потратил огромные деньги — целых три тысячи серебряных долларов, — чтобы нанять известного мастера предсказаний и выбрать ему имя. Тот поклялся, что оно защитит его на весь век, принеся мир, покой и радость.
Только вот...
Предсказатель говорил, что в его судьбе не хватает воды, но он никак не ожидал, что погибнет в проливном ночном ливне, какого в Цзиньчэне не видели уже лет десять.
Какая ирония...
В полубреду перед глазами расплывчато возникла сцена из рассказа матери, рассказанного с легкой улыбкой:
Старый гадатель вертел в руках его бацзы и медленно, с расстановкой произносил: В судьбе не хватает воды, пусть носит фамилию матери. Родители любят друг друга, каждый оставит свою фамилию. Имя Шэнь Цяо звучит очень красиво.
Мать нахмурилась, задумчиво произнеся: Вода и дерево порождают друг друга, добавим еще один иероглиф с ключом дерево. Пусть мой маленький Цяо растет здоровым, счастливым и живет в мире и покое — назовем его Шэнь Цяо.
Ручной бубенчик звенел и переливался серебристыми звуками.
Нежный голос матери тонул в выцветших воспоминаниях, окутанный мягким сиянием: Малыш Цяо, малыш Цяо, мамин хороший мальчик, славный ребенок...
Разве он был славным ребенком? Похоже, нет...
Последняя искра сознания Шэнь Цяо угасла, как призрачная дымка. Рука в измазанном кровью запястье бессильно упала на живот, и он медленно закрыл глаза.
Больно.
Сдирающая кожу и ломающая кости боль пронзила запястье, а тело от слабости не слушалось даже наполовину — пошевелить хотя бы кончиком пальца казалось невыполнимой задачей.
Как же больно, больно, больно, больно, как больно...
Очнувшись в полумраке в ванне, полной кровавой воды, Шэнь Цяо ощутил, как воздух вокруг густо пропах приторно-сладким запахом крови. Его саднившее запястье отяжелело настолько, что его невозможно было приподнять.
Ему снились странные, сюрреалистичные сны, а сердце было до предела заполнено тяжелым отчаянием, от которого не хватало воздуха.
Фу Шу... Фу Шу...
Сердце будто пронзили насквозь, оно истекало кровью, и от каждого дуновения ветерка пронзительно ныло.
Дыхание сбилось, в груди от резкой боли разрывались легкие.
Шэнь Цяо в тумане не понимал, какой сейчас день и час, пока настойчивая, нарастающая с каждой секундой трель телефона не вернула его в реальность.
Телефон лежал на раковине рядом, вибрируя без остановки.
Издавая жужжащий звук, он медленно, миллиметр за миллиметром, смещался к краю раковины, угрожая сорваться вниз после еще пары таких толчков.
Шэнь Цяо лежал, совершенно обессиленный, в луже теплой багровой воды. Собрав последние силы, он бросил на телефон косой взгляд, но едва уголки его глаз зафиксировали край вибрирующего гаджета, как тяжелые ресницы окончательно потеряли опору и резко опустились.
В голове зашумело, перед глазами заплясали черные мушки.
Немного переведя дух, он сжал зубы, оперся на бортик и попытался сесть, судорожно протягивая руку к телефону на раковине. Однако стоило ему вытянуть руку наполовину, как силы внезапно оставили его, он рухнул обратно, увлекая за собой телефон, и с громким всплеском расплескал по полу красноватую воду.
— Кхм...
В расплывающейся пелене перед глазами он увидел лежащий в луже ярко-алой крови аппарат — экран на секунду вспыхнул.
Четкие, знакомые до боли три иероглифа отпечатались в сознании за секунду до того, как мир окончательно погрузился во тьму.
— Вэнь Исяо.
Придя в себя во второй раз, он обнаружил, что находится в больнице.
http://bllate.org/book/36897/4591859
Готово:
