Глава 24
Траурный зал не пустовал ни на минуту, а Шэнь Бечэнь был слишком молод и слишком влиятелен — и потому слова Чи Чжао, брошенные негромко, всё равно притягивали десятки любопытных взглядов.
Чи Чжао не думал о том, чтобы сохранить ему лицо на людях. Да и о каком лице вообще могла идти речь между ними? Любое, самое небрежное оскорбление — и этот человек приходил в восторг, как если бы обрёл сокровище, вместо того чтобы вспыхнуть от гнева.
Когда прекрасное лицо Чи Чжао произносило слова вызова и унижения, трудно было не воспринять это как особое поощрение. Нин Чжоу, стоявший позади него, вторил негромко:
— Господин Шэнь, подобные речи неуместны на похоронах моего отца. Если у вас больше нет дел — можете уходить.
Слова были достаточно прямыми: Нин Чжоу недвусмысленно выпроваживал его. Другие не смели так говорить с ним, но Нин Чжоу был единственным сыном в семье Нин, бояться ему было некого — он держал взгляд Шэнь Бечэня без тени страха.
Чи Чжао указал на выход — коротко, как отдают приказ:
— Пошёл вон.
— Чи Чжао, свобода всегда заканчивается оковами.
Шэнь Бечэнь поправил оправу. Безупречный костюм, осанка аристократа минувшей эпохи — изысканная, сдержанная. На фоне резных балок и расписных стен Усадьбы семьи Нин он казался гостем из другого века. В какой бы момент ни встречал его Чи Чжао, Шэнь Бечэнь всегда выглядел одинаково: человек, которому всё подвластно, уверенный в себе настолько, что это граничило с надменностью. В другую эпоху из таких выходили министры-временщики, умело дёргавшие за нити власти. Чи Чжао проводил его взглядом.
Семьи подобного уровня придавали огромное значение жизни и смерти, чтили традиции и обряды до мелочей — у них были собственные родовые храмы, собственные кладбища, собственные многотомные генеалогические хроники. Похороны отца Нин Чжоу не стали исключением: устроили траурный зал, пригласили повара — потомственного императорского кулинара — возглавить поминальное застолье.
Словом, знатные гости этой ночью оставались в усадьбе, а на следующий день предстояло кремирование.
К вечеру те, кто ещё приходил выразить соболезнования, были людьми незначительными, и Нин Чжоу перестал стоять в зале, поддерживая порядок.
Крытые галереи петляли по усадьбе. Алые отблески заката ложились на старые, с потемневшим лаком стрехи, а усталые птицы, запоздно возвращавшиеся домой, ненадолго опускались передохнуть на кровельные балки. Пруды, засаженные кувшинками и лотосами, содержались в безупречном порядке: вода была прозрачна до самого дна, а золотистые карпы скользили в глубине — точно плыли в небе. Пруды были так велики, что по ним можно было кататься на лодке.
Чи Чжао, при всём достатке собственной семьи, невольно притих.
«Вот это размах. Даже у знатных вельмож древности не было такого».
— Фундамент заложен предками, а потом каждое поколение что-то перестраивало и достраивало. Вот и выросло в нынешние масштабы, — заметил Нин Чжоу, увидев, что Чи Чжао с любопытством озирается, и взял на себя роль гида. Голос юноши от природы был ленивым и слегка хрипловатым — ровные, неторопливые интонации, залитые закатным светом, казались подсвеченными тёплым золотом.
Сам Чи Чжао был спокоен, как стоячая вода. Юноша рядом — высокий, статный, из богатой семьи — не рождал в нём ни малейшего волнения. Он рассматривал белые траурные одежды на Нин Чжоу, прикидывая в уме, сколько всего удастся вытянуть из него перед отъездом: всё, что пройдёт через систему, станет его собственным.
Снаружи усадьба была выдержана в строгом традиционном стиле, внутри же — оснащена современными удобствами с полным набором. Нин Чжоу занимал отдельный дворик, где росли белые магнолии, и ещё добрый десяток редких деревьев с нечитаемыми названиями.
На третьем этаже небольшого флигеля имелась крохотная лестничная клетушка. Нин Чжоу толкнул дверь — внутри, без притока воздуха, стоял густой запах дерева с чуть сладковатой отдушкой.
Лестничная клетушка была набита всяким хламом: яркие воздушные змеи, стопки пожелтевших книг, разнообразный скарб, набитый так плотно, что оставалась лишь узкая тропка. Нин Чжоу и без того был высок, а в этом пространстве ещё сильнее его съедал.
Чи Чжао не хотел заходить. Никаких странных мест — это он усвоил твёрдо. Особые места надо обходить стороной, иначе потом пожалеешь. Он остановился у двери, глядя на Нин Чжоу.
Янтарные глаза нашли его:
— Заходи.
Нин Чжоу в этот миг выглядел как человек, застывший в каком-то далёком, исчезнувшем времени — двадцать лет назад, а то и больше.
«Наверное, жалко его — всё-таки отца потерял», — сказал себе Чи Чжао.
Без особого желания он шагнул вперёд. Нин Чжоу ничего с ним делать не стал — просто взял с полки деревянную шкатулку, открыл, показал.
Чи Чжао уставился на неё не отрываясь, ожидая внутри редких ювелирных украшений или какого-нибудь сокровища. Но когда крышка откинулась, там оказались пластиковые осколки. Разглядев их, он понял: это были обломки нескольких игрушечных машинок.
— Отец был очень строг со мной, зато мать баловала сверх меры. Каждый раз, когда она тайком покупала мне какую-нибудь игрушку, и отец случайно это обнаруживал, — вот что он с ней делал.
— Я держал кота — очень ласкового, со снежно-белой шерстью. Любил ластиться и шёл к людям. Однажды я вернулся домой и нашёл его в воде. Утопленного.
— Ничего, кроме учёбы. Первые несколько лет я честно слушался, воспринимал его слова как непреложную истину. Но с годами начал понимать: он далеко не всеведущ. И во мне что-то перемкнуло — захотелось идти ему наперекор. Он любил аккуратных людей — я нарочно стал неряшливым. Главное было видеть, как он выходит из себя.
Красивый голос, что бы он ни говорил, звучал как флирт. Чи Чжао не умел проникаться чужой исповедью — если бы чувства у Нин Чжоу действительно были столь глубоки, он не затевал бы своё прямо на поминках у отца. Впрочем, это хоть объясняло, почему среди трёх «акций» Нин Чжоу был самой нетипичной.
В лестничной клетушке громоздились самые разные вещи, на первый взгляд сохранившиеся хорошо — но если приглядеться, у каждой обнаруживался изъян.
Широкая ладонь Нин Чжоу легла на шею Чи Чжао. В узком проходе, где едва помещались двое, пространство разом сжалось. Нин Чжоу потянул его к себе — крепко, уверенно, без лишних усилий. Дыхание стало осязаемым, как туман. По шее, куда прикасались пальцы, разошлось трудноописуемое щекотание. Расстояние между ними сократилось до нуля — и запах Чи Чжао стал ещё явственнее.
Откуда-то налетел сквозняк и захлопнул дверь. Замок щёлкнул — заперло вместе.
Янтарные зрачки, похожие на вертикальные зрачки зверя — какой-то крупной кошки. Всё в Нин Чжоу сейчас было опасным, и Чи Чжао это чувствовал кожей.
Нин Чжоу прижал его ногами, кончик красного языка скользнул по боковой стороне шеи Чи Чжао.
Точно приколотый невидимой силой, Чи Чжао скрючил пальцы ног и вцепился в белые траурные одежды Нин Чжоу. Ткань, судя по всему, была пенькой — шершавая, без всякой гладкости.
Как жертва на алтаре — ждёт, когда алчный бог снизойдёт к трапезе.
В итоге всё ограничилось поцелуем. В беспокойстве Чи Чжао принялся хаотично царапать и теребить руку Нин Чжоу — кажется, попал по живому. Дёрнул сильно — и в пальцах что-то осталось.
В дверь постучали.
Из-за двери донёсся тихий, мягкий женский голос:
— Сяочжоу, ты там?
Рот у Чи Чжао был занят. В такие моменты он жалел, что в этом мире нельзя убивать людей.
«Будь у меня возможность — разнёс бы его на куски».
— Беру кое-что, — отозвался Нин Чжоу. Рука его по-прежнему лежала на белоснежной шее Чи Чжао. Он смотрел на него сверху вниз — на затуманенные, чуть влажные глаза, на порозовевшие от злости щёки. Голос не дрогнул ни на ноту.
Когда шаги стихли вдали, Нин Чжоу наконец отпустил его и влепил себе пощёчину по левой щеке:
— Это вместо тебя.
— Ты...
Чи Чжао услышал звонкий шлепок. Слова замерли на губах, намерение тоже. Он поджал губы и посмотрел на свою ладонь. На ней лежал красный шнурок — тот самый, сорванный с запястья Нин Чжоу.
И вдруг стало понятно: если Нин Чжоу хочет чего-то добиться — добьётся. Силы Чи Чжао, может, и превосходили обычного человека, но перед Нин Чжоу — если тот не придерживал специально — он был бессилен.
... Значит, слухи всегда были правдой.
Чи Чжао сжал ладонь — красный шнурок скрылся в кулаке.
***
Семья Нин была традиционной, но не закостенелой — не навязывала гостям постный стол. Повар был приглашён отменный, и угощение получилось разнообразным.
Солнце окончательно скрылось за западным горизонтом. Ночное небо было редко усыпано звёздами.
В центре траурного зала стоял тяжёлый чёрный гроб. Дежурящих у него было мало — почти все прямые родственники семьи Нин. Женщинам по обычаю не полагалось нести ночное бдение, поэтому из домочадцев в зале оставался лишь один из дядей Нин Чжоу.
Белые бумажные фонари покачивались на ветру — безмолвно и торжественно. Чи Чжао никогда прежде не видел покойников, но и так — глядя на чёрный, непроглядный гроб — ему было не по себе. Особенно под этим мертвенно-белым светом, в окружении красных венков с траурными надписями. Стоило поднять глаза — и сердце давало сбой, выпрыгивало из ритма.
Дядя, перевалившийся за полвека, сидел с отяжелевшими от дрёмы веками, клевал носом.
Перед гробом лежала мягкая подушка для коленопреклонения. Это был не его родственник — Чи Чжао просто сел на неё. Нин Чжоу стоял рядом — не на коленях, но и не садился. Взгляд — холодный, насмешливый. В лице что-то сложное.
Что там было между Нин Чжоу и отцом, Чи Чжао не знал. Он знал только одно: даже траурный зал не мог служить защитой — атмосферу в нём умудрялись превратить в нечто двусмысленное.
Будь Чи Чжао чуть мягче характером, его, наверное, уже давно прижали бы к подушке прямо перед гробом, и он, задыхаясь, цеплялся бы за чужое плечо, хныча: «Нин Чжоу-гэ, не надо уже...» Но ему досталась карточка злобного антагониста.
А антагонист без злобы — какой это антагонист.
Летняя ночь была жаркой. Играть в телефон перед покойником было нельзя, но надо было чем-то себя занять.
— Деревянный гроб? Или внутри есть скрытый холодильный контейнер?
Лицо Чи Чжао оставалось непроницаемым. Он осторожно покосился на задремавшего дядю и тихо спросил у Нин Чжоу.
— Ледяной — внутри.
Чи Чжао присмотрелся — действительно, едва заметные кабели.
Летний ветер нёс духоту, от которой мысли разбредались. Нин Чжоу чуть повернул голову — и увидел молочно-белую шею Чи Чжао с тёмно-розовой отметиной. На таком светлом фоне след выступал резко, нарочито — его невозможно было не заметить. И снова эти тёмные одежды, приглушающие и без того яркую красоту. Нин Чжоу снова и снова возвращался к этому вкусу — нежному, влажному, сладкому, как будто погружаешься в мягкое облако.
Как ни гони — духота не рассеивалась.
Летнее тепло виной? Или что-то другое?
Нин Чжоу не хотел разбираться. Он привык жить по своим желаниям — то, чего он хотел, давалось легко, без лишних усилий.
Длинный, с чёткими костяшками палец зацепил подушку под Чи Чжао, потянул почти без силы — и между ними осталась лишь тонкая щель.
— Чи Чжао, жарко?
Пощёчина, которую Нин Чжоу влепил себе сам, всё ещё оставляла едва различимый след на щеке.
Конечно, жарко. Ночью было за тридцать. На кончике изящного носа Чи Чжао проступил блестящий пот, жара насквозь пропитала короткий рукав, прилипший к телу. Он встретил взгляд Нин Чжоу — и провалился в тёмные, вязкие глубины его глаз. Намерение в них читалось без слов.
— Не жарко, — ответил Чи Чжао. Мгновение — и слово само сорвалось с губ. Он запер признание. Даже если жарко и скучно до тошноты, даже если приходится торчать у гроба без дела — ни за что.
Взгляд Нин Чжоу отнюдь не был взглядом невинного. Молодость брала своё — кровь горячая, возраст такой. На Чи Чжао его кадык дёрнулся вверх-вниз — явственно, без скрытности.
Чи Чжао нахмурил тонкие изящные брови и пнул Нин Чжоу в голень:
— Лишнего не говори. Лишнего не делай.
Он поднял глаза на раскачивающийся от ветра белый фонарь. Этот юнец, у которого через слово что-нибудь непотребное, — ещё и на самом деле способен на чёрт знает что, даже в такой обстановке.
До голени он не добрался — Нин Чжоу поймал его лодыжку и резко дёрнул. Чи Чжао потерял равновесие и опрокинулся назад.
Затылок лёг на край подушки. Ноги оказались на Нин Чжоу.
— Мы с ним и так были не в ладах. Даже теперь, когда он умер, — особой скорби нет.
— Он ограничивал мои связи, разрешал общаться только с Цзян Хэюем. Сегодня я нарочно иду против его воли прямо перед его гробом.
Ноги у Чи Чжао были длинные и прямые, с красивым изгибом. В юбке смотрелись бы не хуже.
— Хватит сходить с ума.
Чи Чжао, скованный по рукам и ногам, поносил Нин Чжоу, не стесняясь в выражениях.
— Какие тонкие... как же тонкие.
Штанина задрылась до колена. Нин Чжоу обхватил пальцами его лодыжку — и начал медленно скользить выше, как будто снимая мерку.
В глазах Чи Чжао полыхнуло ледяное презрение:
— Тебе обязательно нужно, чтобы я тебя оскорбил?
— Если заставлять меня говорить это снова и снова — Цзян Хэюй шлюха, ты ублюдок, куда ж вам без друг друга. Нравится лапать? Ты и шнурка Шэнь Бечэня не стоишь. Грязные руки убери от меня. Или ты ждёшь, что я позову на помощь?
Первые оскорбления Нин Чжоу пропускал мимо ушей — но стоило прозвучать имени Шэнь Бечэня, как лицо его потемнело. Он навис над Чи Чжао — руки по обе стороны — и, слушая его мягкий голос, снова и снова выдающий проклятия, вдруг глухо засмеялся:
— Ты так хочешь, чтобы я остался здесь?
— Шэнь Бечэнь так хорош, что ты, даже расставшись, думаешь только о нём?
— Лучше тебя. Во всём.
— Тогда ты знаешь, что он говорил о тебе? — Нин Чжоу смотрел на лежащего перед ним Чи Чжао: покрасневшие края миндалевидных глаз — как размазанный сок персикового цветка. В голосе сквозил непонятный холодок: — Он сказал — ты просто игрушка. Надоела, бросил. И даже после этого ты готов идти к нему без оглядки?
— Да.
Букеты всё увеличивались, и реакция Нин Чжоу показалась Чи Чжао занятной.
Нин Чжоу сжал его подбородок, вынуждая перевести взгляд с белого фонаря на себя. В янтарных глазах юноши была насмешка и что-то похожее на снисходительное презрение к наивности Чи Чжао:
— Шэнь Бечэнь не способен любить кого-то одного. В семью таких, как он, тебе не войти. Чи Чжао, ты понимаешь это?
【Хозяин, он тебя обрабатывает.】
【Глаза покраснели чуть не до крови — он что, сейчас заплачет?】
Это прозвучало как... будто Чи Чжао — какой-то корыстный школьник, мечтающий пробраться в богатый дом.
— Тебя. Это. Не. Касается.
Чи Чжао посмотрел Нин Чжоу прямо в глаза, отчеканил по слогу — и слегка изогнул уголки губ:
— Пусть я игрушка. Но тем человеком всё равно не будешь ты. Не унижайся передо мной, иди глазки строй своей шлюхе Цзян Хэюю. В мои дела с Шэнь Бечэнем не лезь. За собой следи. А не то — спрячь как следует своё...
Последнее слово осталось непроизнесённым.
— Ну и что, если он увидит, как я тебя возьму прямо здесь? Брезговать станет?
Нин Чжоу явно потерял самообладание. Слова несло без удержу.
— Попробуй, — холодно бросил Чи Чжао.
Возня не прошла бесследно — она разбудила задремавшего дядю. Тот, ещё не вполне придя в себя, мутно огляделся:
— Что случилось?
И тут же снова уронил голову — дрёма взяла своё.
Воспользовавшись тем, что Нин Чжоу на миг отвлёкся, Чи Чжао поднялся с подушки, схватил его за белые траурные одежды и потащил наружу. С трёх сторон от площадки перед траурным залом стоял лес — в темноте мотался бамбук. Чи Чжао затащил Нин Чжоу в бамбуковую рощу. Здесь их никто не видел.
— Что, здесь собрался меня взять?
Нин Чжоу уже почти протрезвел, но, глядя на Чи Чжао, всё равно тянуло что-то сказать.
«Акции» время от времени выдавали что-то неожиданное, Чи Чжао к этому привык. Уголки губ чуть дёрнулись в усмешке:
— Думай что хочешь.
В следующую секунду кулак врезался в скулу Нин Чжоу. Все они — не добрые люди. Главный персонаж-шоу в оригинале был мягкотелым и глупеньким, а все три «акции» находили удовольствие в игре с такими. Чи Чжао давно уже насмотрелся на их выходки. Он сказал холодно:
— Можешь ударить в ответ. Мне не нужна твоя снисходительность.
Кулаки сыпались, как дождь. Нин Чжоу позволял ему вымещать злость.
— Ничего. Бей сюда.
— Нужен ремень? Я сниму.
Не дожидаясь слов, Чи Чжао сам стянул с него чёрный ремень. В ночи его лицо — роскошное, острое, как первый холодный снег — завораживало, как огонь завораживает мотыльков.
Ремень стянул запястья Нин Чжоу. Лицо Чи Чжао было безжалостным.
Из губ Нин Чжоу сочилась кровь. Он запрокинул голову, глядя на него снизу вверх:
— Кошачьи лапки? Наступай — прямо на меня наступай.
На этот раз Чи Чжао не стал уподобляться Цзян Хэюю. Коль скоро идиота не переделать — придётся менять себя. Он со всей силой ударил Нин Чжоу под колени, вынуждая того опуститься перед ним на землю, и поставил ногу ему на плечо. Снизу вверх — гордое, утончённое лицо. Ясный лунный свет лился щедро, пристрастно выбирая Чи Чжао. На белых пеньковых траурных одеждах под ногой остался серый пыльный след.
— Нормально стоять в карауле у гроба. Не искать неприятностей. Ещё раз — и последствия будут другими.
***
— Что это с твоим лицом? Кто тебя так отделал?
Протерев глаза, мужчина посмотрел на Нин Чжоу и растерялся. Он с подозрением перевёл взгляд на Чи Чжао — на это лицо, словно специально созданное, чтобы затмевать всех красавцев. Хрупкий, как будто дунешь — упадёт. Больше годится в любимчики при постели, или уж на худой конец — в артисты. Никак не на того, кто поднял руку на Нин Чжоу.
Нин Чжоу всю жизнь был хозяином положения — единственный отпрыск, баловень, схватывавший всё на лету, не знавший поражений. И поэтому, увидев кровь на его губе, мужчина решил, что ему попросту мерещится с недосыпа.
Нин Чжоу мельком взглянул на Чи Чжао и покачал головой:
— Ничего страшного. Кот поцарапал.
Объяснение шитое белыми нитками, но мужчина — не то ещё не проснулся, не то по иной причине — согласно кивнул:
— Кошки — твари, их нельзя баловать. Нынешняя молодёжь носится со своими кошками да собаками пуще родителей. Такую вот, что людей дерёт, — давно бы прибить, и дело с концом.
Сон с него сошёл окончательно. Он велел принести лекарство от ушибов, объяснил, как пользоваться, и просидел с Нин Чжоу до рассвета.
***
Ночное бдение — лишь подготовка к основной церемонии. Едва небо посерело на востоке и звёзды ещё не потухли, в Усадьбе семьи Нин уже задвигались, зашевелились люди.
Лекарство и вправду помогло — к утру синяки на лице Нин Чжоу почти сошли, остался лишь слабый сиреневый след. Мать явно проплакала всю ночь — горе было настоящим. Лицо осунулось. Увидев отпечаток подошвы на плече сына, она чуть запнулась:
— Сяочжоу, откуда этот след? Кто наступил?
— Ничего.
— Катафалк скоро приедет — иди переоденься.
Нин Чжоу снял траурные одежды, в которых провёл несколько дней. Когда он вышел из комнаты — на нём был строгий чёрный костюм. Чи Чжао впервые видел его не в школьной форме и не в обычной одежде. Нин Чжоу был прирождённым манекенщиком — чёрный официальный костюм превращал его в молодого человека, уже берущего власть в свои руки. Где-то за этим обликом угадывался тот, кем он станет. Вечно сонные, прищуренные глаза сейчас были холодными — как сталь обнажённого клинка.
Гроб подняли на катафалк. Когда Чи Чжао двинулся в кортеже, он обнаружил, что сопровождающих машин — сотни. Сплошь дорогие автомобили.
После кремации в крематории урну из погребальной шкатулки — золотого февса с вкраплениями золота и жемчуга — нёс Нин Чжоу.
Взгляды их пересеклись через толпу. Чи Чжао отвёл глаза и в кортеже провожающих заметил... Цзян Хэюя и Шэнь Бечэня. А чуть дальше — собственных «подчинённых».
Он не узнал их сразу, потому что обычно те красились в самые яркие цвета. Сегодня же всё выкрасили в чёрный. Серьёзные.
Трое вместе — жди беды. Это Чи Чжао вынес из многократного изучения загруженных системой материалов. Образ главного персонажа-шоу был незатейливым: примерный ученик плюс набор баффов — болезненная хрупкость, способность вызывать умиление у любого нападающего, особая конституция, ну и особый дар влезать меж двух огней. Как только двое из «акций» оказывались рядом — неизменно начиналась свара, каждый тянул одеяло на себя, а главный персонаж хныкал: «Чжоу-чжоу гэ-гэ, так нравишься...», «Бечэнь-гэ-гэ, такой сильный...»
Тьфу.
Теперь весь этот сюжет достался ему — злобному антагонисту. И сам главный персонаж, кажется, питает к нему недобрые намерения.
— Нин Чжоу, у тебя своих дел хватает.
Нин Чжоу действительно был завален делами. Юноша вступал в самостоятельную жизнь — и это, пожалуй, был его переломный момент, тот самый, что из молодого наследника лепит настоящего хозяина. Устроить похороны как надо, при этом почти не имея возможности думать о Чи Чжао, — и всё равно беспокоясь, что тот пойдёт к Шэнь Бечэню.
Нин Чжоу выдохнул:
— Угу.
Чи Чжао сбавил шаг и увидел знакомого «подчинённого». Голова у того была явно не мытой несколько дней — жирноватые пряди. Когда тот бросился было к Чи Чжао, он уклонился:
— Волосы покрасил?
— Парик.
Тот нервно огляделся — убедился, что никто не смотрит, — и фокусником выхватил парик, явив под ним флуоресцентно-зелёную шевелюру, после чего так же стремительно нахлобучил чёрный парик обратно. С унылым видом сообщил:
— После сегодняшнего — снова стану красавцем.
Чи Чжао окинул его взглядом. Лицо само по себе — хоть в кино: без шуток, получше иных эстрадных звёзд. Просто вкус подвёл: флуоресцентный зелёный — вот предел мечтаний. Но надо признать: чёрный парик делал его совершенно неприметным.
— Остальные тоже так?
— Угу.
— Дальше едем на Родовое кладбище семьи Нин. По правилам, хоронят там.
Тот преданно улыбнулся Чи Чжао — никакого предрассудка насчёт его происхождения — и принялся объяснять:
— Такие семьи, если честно, начинают думать о посмертном ещё совсем молодыми. Могила — это второй дом после смерти. Строят заранее.
Говорил он и одновременно открывал дверцу автомобиля, пропуская Чи Чжао.
В машине был включён холодный воздух. После духоты снаружи — блаженство.
— Урна потом будет помещена в гроб, вместе закопают.
Ему полагалось место на переднем сиденье, но раз Чи Чжао сел сзади — он без церемоний ввалился следом.
— Я вот лично думаю — расточительство это. Сожгли, осталась горсточка пепла, — и всё равно такое торжество ради земляных работ. Зачем весь этот помпезный антураж? Я бы хотел: умру — пепел прямо в море.
Запах с Чи Чжао доносился приятно, и тот в хорошем настроении разглагольствовал дальше.
В стекло постучал суровый мужчина средних лет. Болтливый юнец мгновенно замолчал.
Он, впрочем, ещё хотел сказать кое-что. Глядел на лицо Чи Чжао — и в голове само всплыло: красивый череп под тонкой кожей.
«А у старшего брата такой запах тела — интересно, и пепел после смерти будет душистым?»
***
Предки семьи Нин были богаты и влиятельны, дали немало выдающихся людей, пережили множество эпох и остались несломленными. Родовое кладбище, перестроенное и расширенное несчётное число раз, превратилось нынче во внушительный комплекс: широкий кипарисовый лес, монументальные усыпальницы — и всё это с нездешним, почти архаичным духом.
«Подчинённый» привёл Чи Чжао к воротам и дальше не пошёл — скорбя о своей судьбе:
— Нашей семье до такого положения ещё далеко. Нам туда нельзя.
Чи Чжао пошёл один. Те, кому было разрешено войти в родовое кладбище семьи Нин, составляли, по существу, вершину власти в этом мире.
На переднем плане — Нин Чжоу. Затем Шэнь Бечэнь, Цзян Хэюй... и Чэнь Чуаньюй, которого Чи Чжао так нигде и не встретил по дороге.
Это было уже не просто «неприятностью». Это была катастрофа.
Каждого по отдельности — ещё куда ни шло. Все четверо одновременно — катастрофа. Думать не надо, достаточно воображения: сцена неловкости, которая вот-вот разыграется. Чи Чжао опустил голову, стараясь раствориться в толпе.
Склеп был давно готов — лучший в своём роде, выбранный знаменитым геомантом. По преданию, место обещало потомкам неисчислимые блага до скончания рода.
Тяжёлый гроб медленно опустили в землю.
Но всё это ещё не закончилось. Сверху долетел голос Нин Чжоу:
— Чи Чжао, подойди ближе.
Чи Чжао заколебался, посмотрел на людей позади Нин Чжоу, взвесил всё — вопрос об очках отыгрыша решил исход. Он нехотя занял место позади Нин Чжоу.
Юноша, сбросив всю свою развязность, сосредоточенно и строго вёл церемонию. Острый взгляд скользнул по нескольким беспокойным представителям боковой ветви рода — те сжались под этим взглядом и торопливо опустили головы.
Когда погребение было завершено и хранители кладбища закрыли ворота, гости начали расходиться. Осталось лишь несколько человек.
Чи Чжао придумал отговорку:
— Мне нужно в туалет. Вы без меня.
Вокруг — настоящая глушь. Семья Нин при своих деньгах владела целой горой. Лес со всех сторон — густой, непролазный.
Нин Чжоу первым отозвался:
— Иди прямо здесь. Все свои, чего стесняться.
Чи Чжао покосился на Цзян Хэюя.
Шэнь Бечэнь покрутил перстень на пальце и тоже кивнул:
— Чи Чжао, здесь тоже можно. Не стоит терпеть — вредно.
Люди, способные сделать из любой нужды особый ритуал, говорили это с таким видом, что на светлых щеках Чи Чжао выступил лёгкий румянец. Он вовсе не хотел в туалет — просто искал повод уйти. Судя по всему, повод этот уже не работал.
Не успел Чи Чжао и слова сказать, как Нин Чжоу схватил его за одно запястье, Шэнь Бечэнь — за другое. Они обменялись взглядами — в обоих читалось недовольство.
— Я тебя отвезу. Садись в машину.
— Чи Чжао, здесь ничего страшного — горы кругом... Я смеяться не стану.
Голос мужчины лился неспешно и обволакивающе. Тонкая улыбка на губах. Взгляд снисходительный, тёплый.
Несколько попыток примирения не дали результата. Он, оказывается, привязался к Чи Чжао сильнее, чем сам предполагал.
Два запястья, два человека — никто не отпускал. Чэнь Чуаньюй, всё это время наблюдавший молча, вдруг произнёс:
— Иди со мной.
Из всех четверых Чэнь Чуаньюй выглядел наиболее вменяемым — без лишних слов, разве что тот поцелуй не в счёт. Чи Чжао не стал колебаться:
— Иду с тобой.
Он высвободил оба запястья и последовал за Чэнь Чуаньюем.
— Игрушка и есть, — хмыкнул Нин Чжоу.
Шэнь Бечэнь слегка улыбнулся:
— А ты сделал с ним то же, что делал я?
***
Чэнь Чуаньюй оказался куда молчаливее, чем Чи Чжао ожидал. Человек дела — в буквальном смысле: если можно решить молча, слова лишние. Самый незаметный из всех. За всю дорогу обратно в столицу он не произнёс ни слова — сосредоточенно вёл машину. Из автомобильного динамика звучала музыка, которую любил Чи Чжао.
— Домой?
— Нет.
— Угу.
Чи Чжао поймал в зеркале заднего вида его взгляд. Тёмный, как чернила — точно бездонный водоём, в котором невозможно разглядеть дна.
На прощание Чэнь Чуаньюй прижал его к заднему сиденью.
Во рту Чи Чжао ощутил железистый привкус крови.
Чэнь Чуаньюй не задавал вопросов. Уехал.
***
В эту ночь Чи Чжао остался в Усадьбе семьи Нин.
Дом с множеством правил — не его стихия. Но очки отыгрыша требовали своего, и деваться было некуда.
— Маленький Чи, да? Друг Нин Чжоу?
Мать не встретила его появление в штыки — скорее, удивилась тому, что у Нин Чжоу вообще есть друзья.
— Да.
Женщина, только что потерявшая мужа, горевала с избытком — за два дня постарела заметно. Чи Чжао вспомнил собственную мать — такую же мягкую, всё принимающую. И не стал опровергать слово «друг».
Комнату ему отвели в дворике Нин Чжоу.
Нин Чжоу сменил одежду. На чёрной футболке красовался крупный череп. Комната Чи Чжао была вплотную к его комнате — на втором этаже.
Тело было влажным от пота. Чи Чжао собрался принять душ и только потянулся снять рубашку, как замок щёлкнул и в дверь вошёл Нин Чжоу.
— Розовый.
Подойдя ближе, он уставился на лицо Чи Чжао — внезапно похолодевшее. На всякий случай уточнил:
— Как цветок. Персиковый лепесток.
— Вчера тебя только что побили, — сказал Чи Чжао, не отводя взгляда. Внешность Нин Чжоу вводила в заблуждение. Порядочным он не был никогда — мог одной рукой вытащить главного персонажа из беды и другой тут же сделать что-нибудь недопустимое. Добрым человеком здесь и не пахло.
Нин Чжоу заметил, как Чи Чжао снова натянул рубашку:
— Ты же мыться собрался? Я тоже. Вместе.
【Хозяин, он тоже похотливый — тебя хочет.】
【Глаза так и лезут.】
Система возмущалась. Чи Чжао заметил, что та давно уже недовольна всеми поголовно — и «акциями», и главным персонажем-шоу, которого не жаловала особо.
Очки отыгрыша нужны.
Кроме траурного зала — где слёзы были почти гарантированы — ванная комната, бассейн, полянка с гортензиями в лесу тоже входили в список мест, где «это» происходило. Траурный зал прошёл без потерь. Ванная — вряд ли получится миновать.
Чи Чжао не стал отказывать Нин Чжоу. Снял рубашку, брюки.
Прямые, точёные ноги — даже колени были чуть розоватыми.
После всего пережитого мыться с мужчиной было, в общем-то, пустяком.
Чи Чжао разделся и опустился в ванну.
Ванная была большая — окном выходила в сад. За стеклом цвели вьющиеся лозы с мелкими жёлтыми цветами, карабкающимися по кирпичной кладке.
Чи Чжао погрузился в воду. Горячая вода расслабляла каждую клетку тела. Он прикрыл глаза и в этот момент увидел, как Нин Чжоу стаскивает рубашку.
Плавные линии мышц. Холодная белизна кожи — ничего лишнего. Поджарая талия, от которой веяло силой. Взгляд Чи Чжао скользнул ниже — и он поспешно отвёл его. Мокрые ресницы с каплями воды. Что-то похожее на растерянность — редкость для него.
Чи Чжао просто не мог понять — ладно Нин Чжоу, но почему Цзян Хэюй тоже такой.
Система где-то дала сбой, и весь сюжет пошёл трещинами. Странный мир — точно невидимая рука разломила его надвое, а потом грубо залатала; вот и получилось то, что есть.
Хрупкий болезненный белый лотос.
Ленивый, бесшабашный, своевольный атакующий первый.
Утончённый, безупречный, с волчьей душой атакующий второй.
Одержимый, подозрительный атакующий третий.
Вроде бы всё сходилось — но Цзян Хэюй был ростом метр восемьдесят, и «хрупким» назвать его не поворачивался язык.
Остальные балансировали между нормой и странностью.
Хорошо, что система была гибкой и засчитывала отыгрыш по факту действий, а не по жёсткому сценарию.
Чи Чжао открыл глаза. Нин Чжоу был рядом, синяк на щеке ещё не сошёл. Казалось, тот собирался что-то объяснить.
— Чи Чжао, между мной и Цзян Хэюем — только дружба. Ничего больше. Мне не нужно, ему не нужно.
— Помимо учёбы — никаких точек пересечения. Думай обо мне что хочешь, считай его распутником — это моя вина.
— Я не прошу твоей жалости.
Нин Чжоу лениво закинул руки за голову:
— Я и правда хочу быть псом. Если псу позволено лизать хозяина — я готов и лаять научиться.
— Не ищи ссор с Цзян Хэюем.
— Давно, когда-то, мы почти стали парой.
— Но тот человек умер. Больше никаких помех.
Нин Чжоу взял руку Чи Чжао и прижал к своей груди. Красивые янтарные глаза смотрели на него не отрываясь.
Сквозь тонкую кожу Чи Чжао отчётливо чувствовал живое, горячее биение сердца.
Он приподнял подбородок Нин Чжоу и посмотрел на него сверху вниз:
— Сильно любишь?
— Угу.
— Тогда встань на колени вот здесь.
Чи Чжао указал на плитку у края ванны.
Все эти гордецы, баловни судьбы — готовы ли они на самом деле опуститься ради кого-то? Или лицо дороже?
Нин Чжоу опустился на указанное место.
— Послушный пёс.
Чи Чжао хотел поскорее закрыть задание по отыгрышу. Точно высокомерный правитель, он белыми пальцами поднял лицо Нин Чжоу:
— Не бог весть что из себя представляешь, но по сравнению с улыбчивым лицемером Шэнь Бечэнем — куда честнее.
Шэнь Бечэнь всегда улыбался. Перед всеми. И при этом никогда не жалел никого за спиной.
Чи Чжао по-настоящему боялся иметь с ним дело. Боялся, что с его умом — от него самого ничего не останется.
Мягкие влажные губы опустились на губы Нин Чжоу. Зрачки того расширились. Невероятно. Он принимал эту мягкость — не веря.
Поцелуй-подарок. Даже без единой эмоции, даже без тени чувства — и он ощущал ликование.
***
За освещённым окном всё было видно как на ладони. Летний зной был невыносим. Цзян Хэюй распахнул окно и, застыв, смотрел на окно флигеля наискосок. Обнажённая тонкая спина. Человек, покорно стоящий на коленях. Поцелуй — как милость. Всё это под белым светом ламп — отчётливо, до мельчайшей детали.
Почему.
Почему всегда так.
【Текущие очки отыгрыша: +10 (захват ресурса +6, NTR +3, злобность +1)】
【Награда: кровь бессмертия, некоторая сумма денег.】
http://bllate.org/book/36884/4845768
Готово:
