Черный клинок в руке Цзисан Цзюньяня истаял, обратившись в ничто. Направив спокойный, ледяной взгляд на Юй Тао, он ровно произнес:
— Не стоит.
Юй Тао прикрыла губы ладонью, заходясь в тихом кашле, и взглянула на растянувшийся по земле Цветок Душ Младенцев:
— Я ведь говорила, что сегодня жду важного гостя... Кхм-кхм... Неужели нельзя обойтись без самоуправства?..
Призрачный младенец, до того неотрывно и слепо следивший за Етанем, услышав её слова, перевел тусклые черные очи на Цзисан Цзюньяня. Вдруг его маленький лик исказился, и во все стороны без малейшего предупреждения хлынула лютая призрачная ци.
В одно мгновение вся бесплодная пустошь покрылась смертоносными соцветиями — точно такими же гнилостными цветами-трупами, что только что срубил наследник Небес.
Дитя-цветок, повелевавшее этой порослью, преобразилось сильнее прочих: бледное личико сжалось в жуткую оскаленную гримасу, обнажив острые клыки. Оно выглядело куда страшнее любого исчадия преисподней.
Однако дух ничего не успел сделать.
Полупрозрачная огромная рука из полуночно-черного дыма метнулась наотмашь и прижала тварь к земле.
— Дерзость! — ледяным, дрожащим от гнева голосом выдохнула Юй Тао. — Я всеми силами пытаюсь вымолить для тебя пощаду, а ты сознательно навлекаешь беду! Настолько не терпится свести счеты с жизнью? На наследующего Небесному Дао вознамерился напасть?!
Даже зажатый в призрачной деснице, младенческий дух бился без устали, взирая на Цзисан Цзюньяня с лютой, душераздирающей ненавистью:
— Он убьет Шицзуня!.. Он злодей... Злодей, что пришел лишить жизни нашего Шицзуня! Я не хочу, чтобы Шицзунь умирал!
Дитя не плакало, но в его тонком, нежном голоске звучала столь беспросветная, разрывающая душу скорбь, что у любого сжалось бы сердце.
И кричал не только он. Вся пустошь огласилась нестройным воплем распустившихся Цветков Душ Младенцев. Впрочем, разум остальных не был столь четок — они лишь невнятно вторили, точно сбивчивое эхо.
Строгое лико Юй Тао, тронутое болезненной вспышкой гнева, вдруг застыло. Стужа в её голосе немного рассеялась:
— Чьих же глупостей вы успели наслушаться?
— Владыка Дворца Шифан говорил...
— Повсюду об этом шепчутся...
— Вся нечисть знает...
— Все Девять Преисподних гудят!..
— Он уже убил тебя единожды... Убьет и во второй раз!
— Я видел... Я сам видел!
Духи преисподней способны проникать в тайны сокровенного. Сущности, лишенные плоти и цельной души, порой способны прозревать грядущее. Юй Тао, носящая имя Призрачной Святой, знала об этом лучше других, однако на её лице не отразилось и тени смятения — лишь спокойная, кроткая отрешенность.
— Вы ошибаетесь, — мягко ответила она. — Он не злодей. Он — самое беспристрастное воплощение справедливости в этом мире. И, пожалуй, лучший человек из всех, кого мне довелось встретить.
Етань подобного от неё никак не ожидал.
Поведя головой, Он удивленно уставился на Небесную Книгу, задавая мысленный вопрос: «Если льстить Цзисан Цзюньяню, он перестанет убивать?»
Книга Небесной Судьбы тут же затрепетала: [Нет, конечно!]
Юй Тао снова зашлась сухим кашлем. Едва справившись с приступом, она продолжила:
— Никому под этими небесами не уйти от Указа Небесной Книги. Ни Святой Меча, ни Книжный Святой, ни Даосский Святой не смогли этого сделать. Не смогу и я. И то, что я все еще стою перед вами, объясняется вовсе не тем, будто я сильнее трех почивших святых. Просто... он не собирался меня убивать.
Етань прищурился и насупился, взирая на Книгу: «Ты же твердила, что это невозможно. А она вон спокойно стоит».
Книга впала в суету: [Да не из-за лести хозяин её не тронул! Тут совсем иная причина!]
Цзисан Цзюньянь хранил молчание.
Из глубин бесплодной равнины один за другим поднимались бестелесные призраки, их голоса сливались в глухой гул:
— Невозможно! Цзисан Цзюньянь — самое жестокое и беспощадное существо во всем мире!
— Он не человек! У него нет человеческого сердца!
— Он лишь орудие в руках Владыки Обители Юйло Сяотай!
— Душа его холодна и мертва, под стать черному клинку в его руках!
— Кого бы ни указала Книга, он уничтожит его, не считаясь с ценой и последствиями!
— Будь перед ним собственный отец или родные братья!
— Да хоть бы и он сам!
— Он безумец, лишенный души, чувств, сердца, прошлого и будущего!
Доносившиеся со всех сторон призрачные голоса звучали дребезжаще, глухо и леденяще. В них не было гнева — лишь сухая, бесстрастная констатация.
— Юй Тао, беги! Беги, пока не поздно... Хотя, похоже, бежать тебе уже некуда.
— Он пришел. Он смотрит на тебя.
— Мы прозрели час твоей гибели.
— Ты падешь от его руки. Сегодня.
Однако Юй Тао, которой неисчислимый сонм духов преисподней только что предрек скорую смерть, лишь безмятежно улыбнулась. В её взгляде проскользнула едва уловимая, тихая решимость.
— Нет, — молвила она, ласково гладя по головке прижатое к земле дитя-цветок. — Вы все ошибаетесь. Сердце у него есть. И, возможно, это самое чуткое и милосердное сердце на всем белом свете. Он никогда не был ничьим мечом, ни чьей марионеткой. И он ни за что не станет решать, кому жить, а кому умирать, только лишь из-за имени на бумаге. Я видела все то же, что и вы. Но я прозрела и то, чего вы увидеть не сумели. А потому — я знаю.
Духи зашлись злобным, унылым стенанием:
— Юй Тао, ты заплатишь за свою слепую доверчивость!
— Ты сгинешь без следа, от тебя не останется ничего!
— Ты даже не сможешь оставить проклятия на прощание!
Облик Юй Тао остался невозмутим. Погладив нечистого младенца, она обратилась к Цзисан Цзюньяню:
— Прошу вас.
— Юй Тао! Ты укрывалась за барьером Владыки Дворца Шифан, и он не мог отыскать тебя!
— Ты сама ведешь его к себе! Ты обречена!
— Обречена!..
Затихающий бесплотный шепот казался то вздохом скорби, то ядовитым проклятием, то глумливым смехом, то исполненным тоски плачем.
Юй Тао же шествовала впереди легкой, неторопливой поступью, словно была глуха к беснующимся призракам. Она спокойно вела Смерть в собственный дом.
***
Среди желтых песков пустоши вдруг открылся цветущий оазис.
Хрустально-чистый родник, изумрудный ковер шелковистой травы, буйство пестрых цветов и ласковый, веющий прохладой ветерок. Извивающиеся лозы пурпурной глицинии обвивали стволы деревьев. Уютный деревянный домик, обвитая виноградом беседка, резной стол да несколько стульев, сработанных из цельных пней.
Казалось, путь привел их в затерянный уединенный дворик где-то в людских горах.
В очаге у порога тихо потрескивали дрова, согревая котелок с отваром.
Поспешно вернувшаяся хозяйка пригласила гостей садиться и, набрав из бамбукового желоба родниковой воды, налила её в простые глиняные пиалы.
— В эти края редко забредают гости, так что могу предложить лишь студеной воды.
Она даже достала две крошечные чаши, отмерив студеной влаги для сидевших на плече Цзисан Цзюньяня Етаня и малой панды.
Лицо Цзисан Цзюньяня оставалось непроницаемым, а черные, точно ночной омут, глаза выражали абсолютное спокойствие:
— Они не ошиблись. Я пришел лишить тебя жизни.
Юй Тао, не изменившись в лице, продолжала заботливо поить зажатое в руках дитя-цветок. Призрачный младенец, заразившись её умиротворением, притих и послушно пил.
— Нашел ли ты причину убить меня? — тихо, словно справляясь о погоде, спросила она.
Цзисан Цзюньянь ничего не ответил, лишь молча зафиксировал на ней пристальный взгляд.
— Злодей! — пискнул призрачный ребенок.
Юй Тао слегка щелкнула его по носу:
— Если он решит убить меня, значит, злодейка здесь я.
Малыш хлопал глазами, не в силах постичь её слов.
Етань тем временем принял свой изначальный облик и опустился на соседний стул. Ждать разъяснений от молчаливого Цзисан Цзюньяня было безнадежным делом, а раз уж здесь нашлась та, кто готова говорить, Он решил спросить сам.
[Да не спрашивай ты её!] — в панике завопила Небесная Книга. [Ты же Небесная Книга! Книга должна знать всё! Хозяин догадается!]
Етань лениво возразил: «А если бы тебе дали фолиант и велели убивать всех подряд, да еще и твое имя туда вписали — ты бы поверил?»
Книга запнулась: [Ни за что!]
Она бы не просто не поверила — она бы изорвала такую книжонку в клочья.
А ведь хозяин с ней так не поступил...
При этой мысли ранимое сердце Небесной Книги мгновенно исцелилось.
— Вы так спокойно говорите об этом, — подал голос Цзисан Цзюньянь, и голос его звучал безучастно и глухо. — У меня почти не осталось времени.
Даже когда он наотрез опроверг её только что высказанную похвалу, Юй Тао ничуть не смутилась. Наследник Небес без утайки признал: у него нет никаких уважительных причин, он пришел исполнить приговор. Все происходило ровно так, как твердили призраки: Книга велела — он убьет. Он казался все тем же косным, бездушным и слепым орудием карающей воли.
И все же мягкая улыбка не сошла с губ Юй Тао. На её лице не отразилось ни разочарования, ни изумления.
Етань уставился на нее:
— Он хочет убить тебя. Почему ты не гневаешься? Те, чьи имена явлены в Книге Небесной Судьбы, после смерти лишаются колеса перерождений.
Возможно, женщина просто не ведала об этой участи, оттого и держалась столь беззаботно?
Юй Тао понимающе кивнула:
— Я знаю. В Книге Жизни и Смерти в преисподней нет записей об их реинкарнациях. Я давно обо всем догадалась.
В тусклых глазах Етаня мелькнуло недоумение. Нынешние смертные что — совсем лишились инстинкта самосохранения, под стать Ему Самому, не желавшему распускать цветы?
Юй Тао мягко спросила:
— А если бы он вознамерился убить тебя, ты бы рассердился?
Прежде Етань вовсе не огорчился бы — Ему глубоко плевать на жизнь и смерть, в крайнем случае вырос бы заново. Но люди — не цветки Удумбара.
И Етань нарочито, с серьезным видом кивнул.
Юй Тао тихо усмехнулась. На кочках её щек и у глаз залегли тонкие лучики морщинок. Эта увядающая кожа, тронутая желтизной и мелкой пигментацией, ничуть не портила её. Напротив, в этих морщинках таилась неизъяснимая, заставляющая замирать красота — утонченность, которую способно выковать только неумолимое время.
— А я не гневаюсь, — промолвила она. — Ибо ведаю, почему он должен меня убить. И потому, что во всем поднебесном мире, кроме меня, едва ли найдется хоть одна душа, способная понять, ради чего он лишает людей жизни.
Етань на мгновение замер:
— Ради чего?
Ситуация выглядела дико: жертва сочувствовала собственному палачу.
Юй Тао даже не взглянула на стоявшего подле Цзисан Цзюньяня, лишь тихо, со вздохом молвила:
— Все в мире убеждены, будто он слепо верует каждому слову Книги. Что стоит в ней появиться имени — и он бездумно мчится карать. Но это не так. Каждый раз, когда в Книге проявляется имя, он тратит нескончаемо много времени на то, чтобы лично проверить все до последней мелочи. Он ищет правду: действительно ли этот человек заслуживает гибели.
Небесная Книга обомлела: [Хозяин... никогда мне не верил?!]
Етань не торопясь заметил: «Тебе вручают талмуд и говорят: "Иди и убивай", а на последней странице красуется твое собственное имя. Ты бы поверил?»
Книга вновь пискнула: [Нет...]
Юй Тао тем временем разлила горячий отвар по пиалам:
— Императоры и наследные принцы — самые недоверчивые люди на свете. Цзисан Цзюньянь рос наследником престола династии Чжэньюй. С малых лет его учили: на такой высоте каждый стремится обольстить тебя лжью. Правители — правители сомнения по праву рождения. Такой человек никогда не станет убивать по указке безымянной рукописи и уж подавно не сделается чьей-либо марионеткой.
— Не верит, но все равно исполняет? — Етань перевел взгляд на Цзисан Цзюньяня. — Если ты видишь, что с Книгой что-то не так, почему продолжаешь рабски следовать её указам?
Цзисан Цзюньянь не взглянул на Него. В его омутах-глазах не дрогнул ни один блик:
— До сего дня Книга ни разу не ошиблась. Каждый, кого я предал мечу, был виновен. Мое расследование всякий раз подтверждало написанное. Их злодеяния были таковы, что единственной достойной карой за них являлось низвержение в преисподнюю без права на возрождение.
Юй Тао ничуть не удивилась этим словам:
— Мир культивации знает покой от силы три тысячи лет. А до того во всех трех сферах царствовал беспросветный хаос. Кровавые междоусобицы, битвы могущественных заклинателей... Одно лишь столкновение великих мастеров способно было стереть с лица земли целое царство. В те времена между миром бессмертных и миром смертных не существовало грандиозных запретов. Люди гибли миллионами, целые цивилизации рушились в мгновение ока — и все из-за того, что два почтенных даоса не поделили редкий артефакт. Тех, чьи имена попадают в Небесную Книгу, сложно назвать невинными. Их уровень — как минимум пик Стадии Великого Просветления. На своем веку они успели совершить немало подобного. Вот только никто не считает это преступлением. Смертные для них — лишь муравьи, чья жизнь не дороже праха. Рождение и смерть козявок никого не волнуют.
Юй Тао печально и самоиронично усмехнулась:
— А я-то прежде думала, будто все дело в увядании духовных жил нашего мира. Думала, мироздание иссякает, и Небесному Дао требовались наши жизни, чтобы залатать бреши в небесном своде... Мы все так думали — все, чьи имена появились в том списке. Три святых умирали с убеждением, что отдают жизни за Высший Путь, за спасение Небес и Земли. Они верили, что их гибель исполнена великого смысла.
Она говорила с улыбкой, но в глубине её глаз плескалась бездонная скорбь.
Трудно было сказать, о чем она жалела сильнее: о том ли, что те великие не сознавали тяжести своих грехов, или о том, что гордые святые, стоявшие в полушаге от Вознесения, в очах Небесного Дао оказались всего лишь соломенными псами.
— «Небеса и Земля не обладают милосердием, относясь ко всему сущему как к соломенным псам»...
Ко всему сущему. Как к сухой траве. Как к никчемной трухе.
http://bllate.org/book/36800/4717721
Готово:
