— Да нет же, вовсе нет! — затораторил Чжоу Чжи, поспешно пытаясь объясниться. — Ты всё неправильно понял, я имею в виду в реальной жизни...
Он осёкся на полуслове, так и не договорив.
А в самом ли деле он полюбил Нянь Цзиньяо — или просто застрял в роли, так и не выйдя из образа?
— Да он же дрянь такая! — в сердцах рявкнул Вэнь Сяо, тыча пальцем в Нянь Цзиньяо. — Роль Бай Го с самого начала была моей! Режиссёр отдал её ему от безысходности! Он всё это сделал мне назло!
Улыбка застыла на губах Чжоу Чжи. Пальцы, сжимавшие ладонь Нянь Цзиньяо, ослабли, готовые разжаться.
Но в то же мгновение его руку перехватила хватка в десять, в сто раз сильнее прежней.
Нянь Цзиньяо медленно окинул Вэнь Сяо тяжёлым, предостерегающим взглядом.
Поняв, что ляпнул лишнего, Вэнь Сяо мгновенно прикрякнул и замолк.
По коридору, не обращая на них внимания, всё ещё снували рабочие с реквизитом, эхом разносились смутные шорохи и шаги.
Нянь Цзиньяо отвёл взор от Вэнь Сяо и опустил глаза на Чжоу Чжи. На его губах всё ещё играла очаровательная улыбка. Чётко, чеканя каждое слово, он проговорил бархатным голосом:
— За последнее время я пересмотрел «Мясной пир», «Песнь снов», «Обитель страстной девы». А ещё «Сироту из рода Чжао», «Поле жизни и смерти», «Уборную», «Красную и белую розы». В одиннадцатом году я прилетал из-за границы поздравить дедушку с днём рождения. Двоюродная сестра притащила меня в крошечный подземный театр в Пекине на театральное попурри... И именно из-за одного актёра из того спектакля я решил стать актёром.
Он тихо ухмыльнулся и достал из кармана телефон.
Услышав названный год, Чжоу Чжи едва заметно вздрогнул. Его глаза чуть расширились, а родинка в уголке глаза казалась крошечным, едва заметным ожогом от сигареты — она замерла, вздымаясь и опадая в такт его рваному дыханию.
Вэнь Сяо озадаченно насупился, не понимая, что Нянь Цзиньяо пытается найти в смартфоне.
В единственной папке «Избранное» хранилась всего одна-единственная фотография.
Старый, зернистый, до предела размытый снимок.
Четырнадцатилетний Нянь Цзиньяо смотрел с экрана с юношеской наивностью, но даже низкое разрешение не могло скрыть безупречных черт его лица.
В тот год Нянь Цзиньяо едва доставал Чжоу Чжи до подбородка.
Рядом с ним на фото стоял актёр с нелепым, гротескным гримом на лице. Сняв парик, он комично и лучезарно улыбался, обнимал юного Цзиньяо за плечо одной рукой, а другой запальчиво показывал в камеру знак «V».
В одиннадцатом году техника ещё не шагнула так далеко, да и телефоны с камерами были не у каждого. Подпольный театрик едва сводил концы с концами, электричество подавалось со сбоями, и в середине показа в зале неожиданно погас свет.
Пронизывающую тьму разорвал тонкий, ещё не поставленный голос — исполнитель выводил кульминацию арии «Опьяневшая наложница».
Каждый в зале слышал, насколько незрелым и наивным было мастерство того юноши.
Но в полной темноте актёры ночной смены играли исключительно на чистом энтузиазме — и довели тот единственный спектакль-попурри до конца.
Там не было толп зрителей, не вспыхивали вспышки фотоаппаратов.
О том спектакле почти никто так и не узнал.
И если бы сам актёр забыл о том вечере, изгладил его из памяти, то можно было бы сказать, что той ночи никогда и не было.
Единственный снимок в телефоне Нянь Цзиньяо — словно крошечная родинка у глаза Чжоу Чжи: единственная и невосполнимая улика, оставшаяся в этом мире.
Нянь Цзиньяо сунул телефон в руки Вэнь Сяо и, чуть подавшись вперёд, вкрадчиво и с наигранной серьёзностью спросил:
— А ты знал, что Чжоу Чжи тоже играл в «Мадам Ба ерфляй»?
Вэнь Сяо дар речи потерял, мгновенно угодив в расставленную ловушку.
Ошарашенный, он перевёл растерянный взгляд на Чжоу Чжи, а тот, насупившись, с нескрываемым изумлением разглядывал профиль Нянь Цзиньяо.
В студенческие годы Чжоу Чжи подрабатывал в подземном театре неподалёку от института. Платили гроши, да и стоящих ролей почти не давали.
Сун Лилин в той пьесе стала его единственной главной ролью, о которой он сам уже успел забыть.
Глядя на снимок, где себя-то узнаешь едва-едва, Чжоу Чжи обомлел:
— Откуда ты...
— Да я и сам только недавно догадался, — развернулся к нему Нянь Цзиньяо, снова нацепив беззаботную улыбку, и прильнул к его шее, обхватив со спины, точно здоровенный, разбалованный пёс. — Пару дней назад, когда ты примерял наряд для сегодняшних съёмок и надел моё платье, я слышал, как ты напевал гримёрше ту арию.
— Ну всё, всё, — надув щёки, Нянь Цзиньяо звонко чмокнул Чжоу Чжи в щёку и, обернувшись к Вэнь Сяо, лучезарно улыбнулся: — Мы с Вэнь Сяо соревновались на равных. На самом деле Второй дядя думал обо мне ещё на стадии замысла сценария, да только мой рост не подходил под описание персонажа, вот он и объявил открытый кастинг. Я сам подал заявку, сам лично принёс резюме и прошёл отбор среди двух сотен кандидатов! Вымотался ужасно.
Он сочно выделял каждое слово, подпуская в голос нежную, наигранную усталость, будто и впрямь выложился без остатка.
— Но ведь режиссёр Ван переписал сценарий именно под тебя, — мягко утешил его Чжоу Чжи. — А это значит, что ты действительно хорош.
Нянь Цзиньяо горделиво усмехнулся, всем видом показывая: «А то!».
Чжоу Чжи повернулся к Вэнь Сяо и после нерешительной паузы предложил:
— Сяо Сяо, может, поговорим?
— Не надо! — отрезал Вэнь Сяо. Поняв, что рявкнул слишком громко, он сбавил тон и виновато добавил: — Извини, брат Чжоу, я не знал, что у вас всё так... Доставил тебе проблем. Прости. Я пойду, а то учитель уже звонил, торопит.
Он развернулся и спешно направился к себе:
— Заранее поздравляю с завершением съёмок!
— Сяо... кхм... — Чжоу Чжи хотел было окликнуть его, но...
Нянь Цзиньяо впился губами в его рот.
Влажный, горячий язык настойчиво подмял его собственный, заставив Чжоу Чжи проглотить невысказанное имя. Ослепительно красивое лицо бесцеремонно заслонило весь мир.
Чжоу Чжи попытался отстраниться, но Нянь Цзиньяо крепко перехватил его запястья и заставил отступать назад, прямо в распахнутую дверь спальни.
Сквозь рваное дыхание Чжоу Чжи попробовал упереться сильнее, но Цзиньяо цеплялся как клещ. Опасаясь навредить ему — у Нянь Цзиньяо ведь была несвёртываемость крови, — Чжоу Чжи не решался давить в полную силу, да и не поднималась рука.
— Нет, нельзя... — тяжело дыша, Чжоу Чжи снова воспротивился попытке сдёрнуть с него брюки.
— Почему? — Нянь Цзиньяо покрывал короткими поцелуями его лоб, веки, кончик носа, подбородок, а затем соскользнул ниже, к бледной шее, обжигая горячим дыханием кадык. Его голос звучал непривычно хрипло и соблазнительно: — Я просто хочу помочь... Гэге.
Прильнув к самому уху, он тихо и лукаво хмыкнул, завораживая Чжоу Чжи каждым движением.
Проскользнув под футболку, прохладные пальцы Нянь Цзиньяо огладили рельефные линии на бёдрах и медленно двинулись вверх по мышцам пресса.
— Хватит... — Чжоу Чжи откинул голову и перехватил его неуёмную руку. Он с трудом отвернулся; вокруг его губ пылал яркий, расцелованный рубец.
— Гэге, ты слишком стеснительный!
С наигранным вздохом Нянь Цзиньяо уткнулся лицом в грудь Чжоу Чжи и тихонько засмеялся прямо сквозь ткань.
Эта вибрация отозвалась в груди Чжоу Чжи сладкой, щемящей слабостью.
Чжоу Чжи побледнел, хотя на щеках всё ещё алел румянец. Замявшись, он прошептал:
— Цзиньяо, я...
— М-м? — Цзиньяо любопытно вскинул голову, встретившись с ним взглядом красивых, миндалевидных глаз.
Слова застряли в горле.
Чжоу Чжи собрался с духом и решительнее оттолкнул его:
— Дай мне ещё немного времени.
Цзиньяо не стал настаивать, выпростал руки из-под одежды и просто обнял его. А потом вдруг спросил:
— Ты не можешь принять то, что ты гей?
Чжоу Чжи опешил, а потом усмехнулся и взлохматил его шевелюру:
— Вовсе нет. Чего удумал, малолетний?
Нянь Цзиньяо хлопнул ресницами и недовольно надулся:
— Послезавтра снимаем постельную сцену. Всё равно я раздетану тебя догола... собственными руками.
— Ах ты мелкий развратник, — с улыбкой толкнул его Чжоу Чжи. — Где твоя профессиональная этика? Там же всё заклеено специальными накладками будет.
— Кто тебе сказал? — Цзиньяо изгибом брови взобрался на него сверху, заставив Чжоу Чжи смотреть на него снизу вверх. Улыбка ещё играла на губах Чжоу Чжи, он уже собирался отшутиться, как Цзиньяо невинно ляпнул: — Второй дядя вроде говорил, что будет снимать без всяких накладок, как в настоящей порнухе.
— Что... за?.. — Улыбка мгновенно сползла с лица Чжоу Чжи, черты застыли.
Нянь Цзиньяо, не замечая перемены, продолжал:
— Ну да. Разве тебе не говорили?
— Никто... ничего мне не говорил... — Зубы Чжоу Чжи выбили нервную дробь. По телу пробежал ледяной озноб от головы до пяток. Сжав кулаки, он с силой сбросил с себя Нянь Цзиньяо и поднялся: — Я пойду к режиссёру.
— Эй! Гэге!
Чжоу Чжи зашагал прочь быстрыми, рваными шагами. Не успев за ним, Цзиньяо остался в комнате, возмущённо окликая его. На его коже всё ещё сохранялось тепло Чжоу Чжи, а кончики пальцев будто помнили нежность его тела.
Цзиньяо проводил его холодным, бесстрастным взглядом, задумчиво пожёг подушечки пальцев и, лишь вернув на лицо привычную улыбку, поплёлся следом.
Когда Чжоу Чжи спустился на первый этаж, режиссёр с ассистентом как раз провожали Вэнь Сяо. Заметив взволнованный вид актёра, режиссёр решил, что тот расстроился из-за отъезда приятеля, и добродушно похлопал его по плечу:
— Сяо Чжоу, ну не кручинься ты так! Впрочем, хорошо, что ты подошёл, а то я сам собирался тебя искать. Ты ведь слышал про «Синту»?
«Синту Медиа» — стремительно набиравшая силу развлекательная компания, начавшая путь с Гонконга и уверенно покорявшая материк. За считанные годы она превратилась в гиганта, известного по всей Азии.
Чжоу Чжи рассеянно кивнул с натянутой улыбкой.
Режиссёр продолжал:
— Сяо Вэнь только что подписал с ними контракт. Они попросили узнать у тебя — ты сам что думаешь?
— Я обязательно подумаю над этим, режиссёр. Но у меня к вам просьба... — Чжоу Чжи судорожно попытался перевести тему.
Режиссёр, предвкушая скорое завершение съёмок, был в отличном расположении духа:
— Давай, выкладывай!
Чжоу Чжи косо посмотрел на снующих туда-сюда рабочих и понизил голос:
— Мы можем поговорить без лишних ушей?
— Запросто, пошли ко мне, — легко согласился тот и вместе с ассистентом увёл Чжоу Чжи в свой кабинет.
Чжоу Чжи не знал, с чего начать и как подступиться к теме, но наконец через силу выдавил:
— Я от Цзиньяо слышал... будто в финальной сцене вы планируете снимать без защитных накладок.
— Всё верно, — с недоумением кивнул режиссёр. — Ты что, договор не читал перед подписанием?
— Я... — Чжоу Чжи мертвенно побледнел.
Подписывая контракт, он даже не вчитывался в мелкий шрифт — радовался самому факту, что его утвердили на роль. Режиссёр Ван славился великолепными артхаусными картинами, команда собралась первоклассная, и он даже помыслить не мог о подвохе.
И вот надо же — проглядел самое главное.
Заметив его оцепенение, режиссёр успокоительно добавил:
— Да ты не переживай! Интимные органы мы крупным планом брать не будем. Это нужно исключительно ради правдоподобия кадра — просто без телесных накладок.
— Но я... — В голове Чжоу Чжи образовалась звенящая пустота.
Отказываться от съёмок прямо сейчас выйдет боком — неустойку ему вовек не выплатить. Но и выставить свой телесный изъян на всеобщее обозрение он не мог. На площадке всегда толпится с десяток человек. Кто гарантирует, что тайна не утечёт?
Никто.
— Я понял. — Практически не дав режиссёру вставить слово, Чжоу Чжи впервые в жизни повёл себя вопиюще невоспитанно — развернулся и выскочил за дверь.
Он взлетел на второй этаж. Перед глазами стоял единственный образ — умытое улыбкой, капризное и прекрасное лицо.
— Нянь Цзиньяо! — заскочил Чжоу Чжи в спальню, но того там уже не было.
Он выбежал в коридор, распахивая двери одну за другой и непрестанно зовя его по имени. Наконец рабочие подсказали, что Нянь Цзиньяо ушёл на площадку последней сцены — дескать, ловить настроение.
Финальный эпизод снимался в Художественной студии Синьсинь.
Прямо по правой стороне переулка.
Задыхаясь, Чжоу Чжи бросился вниз.
В ночной тишине раздавался редкий, печальный клич кукушек. Луна блуждала за плотными тучами, роняя скупой свет на булыжную мостовую, над которой клубился сероватый туман.
В студии Синьсинь всё давно подготовили к съёмкам, но по вечерам здесь никого не было.
Пробегая мимо мутного, пожелтевшего окна, Чжоу Чжи заметил тусклый огонёк.
Остановившись у ржавой узкой двери, он помешкал секунду и, прикусив губу, с сухим скрипом толкнул её от себя.
В центре неяркого круга света стоял Нянь Цзиньяо. В руках он держал алое платье. Под раскачивающейся над головой лампочкой его лицо утратило привычное озорство — задумчивое и отстранённое, оно казалось непроницаемым.
Свет падал сверху вниз — холодный, скупой, не отдающий тепла.
Не поворачивая головы, Нянь Цзиньяо тихо и отстранённо произнёс:
— Ищешь меня?
Девушка, которую изнасиловал Лю Гохун, покончила с собой, спрыгнув с крыши после экзаменов.
Когда-то она дарила Бай Го любовное письмо, но тот отверг её.
И в этот миг перед Чжоу Чжи будто возник сам Бай Го — тот самый, что спустил с Лю Гохуна шкуру и вонзил в него нож.
Чжоу Чжи замер у порога, не смея вымолвить слова.
Нянь Цзиньяо прикрыл глаза, глубоко вздохнул, набросил платье на спинку стула и, в мгновение ока вернув на лицо привычную, жизнерадостную маску, подбежал к нему.
Чжоу Чжи молчал.
В эту краткую секунду он с ужасающей отчётливостью осознал пропасть между обычным человеком и истинным гением.
Его накрыла волна удушающего бессилия. Захотелось бросить всё и сбежать без оглядки.
Улыбаясь, Цзиньяо подскочил к нему и обнял за плечи. Его взгляд скользнул по потупленному взору Чжоу Чжи: запёкшиеся жилки на белках, синева под глазами, чёткий очерк переносицы и тонкие губы.
Красота Чжоу Чжи отдавала особой, мрачноватой экзотикой.
Его сгинувший отец был метисом из национальных меньшинств и передал сыну необычайный раскосый разрез глаз.
Повинуясь порыву, Цзиньяо коснулся пальцами уголка его глаза.
Пальцы у него были ледяные — гораздо холоднее щёк Чжоу Чжи, — а подушечки слегка шершавые.
Чжоу Чжи инстинктивно дёрнулся в сторону.
Улыбка Цзиньяо не померкла; он непринуждённо обвивал руками шею Чжоу Чжи.
Чжоу Чжи, кажется, и сам понял, что ведёт себя странно. Попадая в студию Синьсинь, он всякий раз неизбежно вспоминал Хань Цзиндуна. Да ещё и слова Вэнь Сяо не выходили из головы: неужели он действительно заигрался и не смог вовремя выйти из роли?
Цзиньяо медленно, ласково гладил его по голове, запускал пальцы в мягкие волосы.
У Чжоу Чжи перехватило дыхание, в груди тяжёлым комом встала тоска.
— Нянь Цзиньяо, мне нужно тебе кое-что сказать, — сипло и глухо выговорил он.
Чжоу Чжи редчайшим образом назвал его по полному имени. Цзиньяо на мгновение опешил, ощутив укол безотчётного страха, но тут же с лёгкостью спрятал эмоции — задорно хлопнул ресницами и промурлыкал:
— Гэге, ты чего такой серьёзный?
Прильнув к нему, Цзиньяо жадно вдохнул запах его тела — дешёвый мятно-лимонный гель для душа.
У Цзиньяо была собственная элитная косметика. Чжоу Чжи пару раз испробовал её, но, случайным образом узнав ценник, открестился навсегда и купил в ближайшем ларьке самый большой и дешёвый флакон. И вот уже три месяца от него веяло одной и той же химической отдушкой.
Уткнувшись подбородком в его плечо, Цзиньяо снизу вверх вглядывался в его лицо, подмечая каждое мелкое вздрагивание мышц на щеках Чжоу Чжи.
Чжоу Чжи поджал губы. Голос его звучал до того тихо, что разобрать слова было почти невозможно.
К счастью, Цзиньяо стоял вплотную.
— У меня... врожденный уродство... — Чжоу Чжи бледнел с каждой секундой. Цзиньяо видел, как обескровились его тонкие губы, замечая в тусклом свете даже пушок над верхней губой.
Цзиньяо слегка отстранился, чуть насупив брови и всматриваясь в его лицо.
Чжоу Чжи избегал его взгляда. Едва дыша, с трепещущими ресницами, он потупился.
И прежде чем Цзиньяо успел хоть что-то сообразить, Чжоу Чжи положил ладони на пояс брюк и медленно — так, что у каждого затаилось бы дыхание — спустил их вниз.
А за ними — и бельё.
Кадык Цзиньяо дёрнулся. Он шевельнул губами, но не вымолвил ни звука.
Опустившись на колени, он аккуратно подтянул его брюки и шаг за шагом помог ему одеться обратно.
В абсолютном молчании.
Чжоу Чжи заговорил — сбивчиво, прерывисто:
— Я... я родился с недоразвитыми органами... А отец спустил все деньги в карты и сбежал с любовницей... У семьи не было денег на операцию, а потом драгоценное время было упущено...
— Пойми же ты, Цзиньяо, мне нельзя показываться голым! Понимаешь?!
Чжоу Чжи вскинул голову и с такой силой вцепился в запястье Цзиньяо, что тот поморщился от боли.
— Знай я заранее, на что иду, я бы в жизни не взялся за эту роль! — Глаза Чжоу Чжи налились кровью, он до хруста сжал челюсти. — Ты должен помочь мне, Цзиньяо! Умоляю тебя!
— Тш-ш... — Цзиньяо ласково коснулся губами его век. На его лице опять появилась лёгкая улыбка. Прижав ладонь к щеке Чжоу Чжи, он поцеловал родинку у его глаза: — Гэге, не бойся. Всё в порядке. Я помогу тебе. Не бойся.
— Мне нельзя... Никому нельзя это видеть... — Чжоу Чжи бился в нервном приступе, его зрачки панически метались, он задыхался, корчась от боли: — Пожалуйста... Молю тебя...
Цзиньяо крепко сжал его в объятиях.
На его запястье, где сжимали пальцы Чжоу Чжи, уже проявлялись наливающиеся багровым синяки.
— Не бойся меня... Цзиньяо... Я ведь мужчина... Мужчина...
Чжоу Чжи дрожал всем телом, путаясь в словах.
Обычно Цзиньяо вечно лип к нему, и Чжоу Чжи ещё никогда в жизни вот так, с потрохами, не утыкался в его плечо.
— Конечно ты мужчина, — шептал Цзиньяо, уткнувшись в его мочку и слегка прикусывая её зубами. — Ты мой мужчина.
Чжоу Чжи не плакал — слёз не было, лишь в его сероватых зрачках отражались два тусклых огонька.
Цзиньяо зацеловывал его лицо — неустанно, снова и снова.
Чжоу Чжи жадно ловил воздух, словно только что избежал гибели.
Поцелуи Цзиньяо были неумелыми, почти детскими — он просто тыкался губами в его губы.
Затем, будто найдя новую забаву, Цзиньяо рассмеялся, проведя пальцем по родинке и касаясь длинных ресниц:
— Гэге, ты такой милый. Стоит мне поцеловать тебя сюда, и ты тут же зажмуриваешься. Прямо как выключатель!
Уткнувшись в его грудь и слушая размеренный стук сердца Цзиньяо, Чжоу Чжи ощутил непривычный покой.
До встречи с этим человеком он и помыслить не мог, что чувство дома и абсолютной защиты ему подарит юноша на четыре года младше него.
В последующие дни они стали неразлучны.
Даже режиссёр, ничего не подозревавший об их связи, частенько шутливо ворчал, глядя, как Цзиньяо липнет к Чжоу Чжи:
— Чжоу Чжи, ты его совсем избалуешь! Скоро он у тебя на шею сядет!
Бросив эту фразу, режиссёр ушёл по делам.
Цзиньяо вальяжно развалился на коленях у Чжоу Чжи. После вчерашних съёмок драки он жаловался, что наутро плечо заклинило от боли.
Чжоу Чжи так перепугался, что готов был таскать его на руках. Он не спускал с него глаз и теперь бережно растирал ему мышцы.
— Больно, Цзиньяо? — ласково спросил он, наклоняясь.
Цзиньяо прищурился от удовольствия и, всем весом подавшись назад, капризно промяукал:
— Немножко...
Чжоу Чжи стал массировать ещё нежнее. Пояснив с улыбкой, что этому точечному массажу его научил тренер по саньда, он заметил, что у Цзиньяо пересохли губы. Налив стакан тёплой воды, он поднёс его к его губам.
Цзиньяо сделал глоток, поморщился и пролепетал:
— Горячо!
Чжоу Чжи удивленно отпил сам — вода была едва тёплой:
— Да вроде нет... Правда горячо?
Он даже усомнился в себе.
Цзиньяо расплылся в улыбке и, вскинув искрящиеся глаза, посмотрел прямо в глубокие, нежные и растерянные глаза Чжоу Чжи.
— Надуй губки и подуй, — капризно попросил он.
Чжоу Чжи замешкался на секунду и на автомате дунул на воду.
Цзиньяо доволен остался, хитро прищурился и вскинул подбородок:
— Я хочу, чтобы ты меня напоил.
Чжоу Чжи уже поднял стакан, но Цзиньяо качнул головой. Голос его понизился, зазвучав прямо у самого уха — пьянящий, соблазняющий сорвать запретный плод:
— Я хочу... — он намеренно растягивал паузы, демонстрируя алый кончик языка, — чтобы ты напоил меня... из рта.
Словно поддавшись искушению, Чжоу Чжи на мгновение замер, а затем с нежной улыбкой отпил воду и наклонился. Прямо под полупрозрачным тентом открытого шатра он подарил ему долгий, влажный, страстный поцелуй.
Финальная сцена прошла безошибочно. Цзиньяо своим телом умело закрывал его от холодного объектива камеры, полностью растворившись в образе.
Съёмки «Белого плода» завершились на закате. В Хуаньши только-только ввели запрет на салюты, но режиссёр втихаря приволок охапку петард и велел запустить их на заднем дворе.
Грохот стоял оглушительный. Вспышки огней освещали лицо Чжоу Чжи; почувствовав чей-то взгляд, он повернул голову.
В тёмных зрачках Нянь Цзиньяо распускался огромный, сияющий факел.
Празднование завершения съёмок закончилось тем, что реквизитор с режиссёром отправились на трое суток в участок.
Чжоу Чжи подписал контракт с «Синту Медиа», попав к тому же менеджеру, что и Вэнь Сяо.
Компания выделила им общее общежитие. Когда они съехались, Цзиньяо устроил Чжоу Чжи грандиозную сцену ревности.
В отличие от Чжоу Чжи и Вэнь Сяо, у которых не было права голоса, Нянь Цзиньяо работал с отдельным агентом. Он изначально нацелился только на полный метр, и едва окончив «Белый плод», сразу ушёл на роль второго плана в другой крупный проект.
Съёмки закончились в марте. А в июле того же года тяжёлая болезнь матери подтолкнула Чжоу Чжи к роковому, необратимому шагу.
В августе ещё не вышедший фильм «Белый плод» наделал шума из-за утечки чернового монтажа в сеть.
В сентябре грянул масштабный сетевой скандал.
В том же месяце скончалась мать Чжоу Чжи.
В октябре Чжоу Чжи переоформил договор с «Синту», сменив статус актёра на помощника агента Вэнь Сяо.
В январе следующего года восемнадцатилетний Нянь Цзиньяо за роль в «Белом плоде» выиграл премию Токийского международного кинофестиваля за лучшую мужскую роль.
В июне третьего года Вэнь Сяо был номинирован на премию «Хуабяо» как лучший дебютант за роль в артхаусной ленте «Крокодил».
В июле Нянь Цзиньяо номинировался на «Золотой кубок» Шанхайского кинофестиваля за фильм «Толпа».
В ноябре Чжоу Чжи сдал экзамен по французскому языку на уровень DELF B2.
В апреле четвёртого года Чжоу Чжи стал личным менеджером Вэнь Сяо.
В мае, беспокоясь из-за слишком близкого общения Чжоу Чжи с Вэнь Сяо, Нянь Цзиньяо уговорами затащил его в Лас-Вегас, где они официально расписались.
В сентябре пятого года Вэнь Сяо получил премию «Фэйтянь» за лучшую мужскую роль второго плана в сериале «Пламя и песни войны».
В июне того же года двадцатидвухлетний Нянь Цзиньяо завоевал премию Гонконгской кинопремии за лучшую мужскую роль в фильме «Земля».
В октябре Чжоу Чжи получил звание лучшего агента года в «Синту».
В январе шестого года ещё одна подопечная Чжоу Чжи выдвигалась на премию «Сто Цветов».
В том же месяце Вэнь Сяо взлетел на вершины рейтингов после роли принца в исторической драме «Чаогэ».
В феврале Нянь Цзиньяо прилетел из США, проведя в воздухе четырнадцать часов, только чтобы привезти работающему допоздна Чжоу Чжи пончики из Нью-Йорка. Чжоу Чжи был сластёной, а за этими пончиками выстраивались огромные очереди. Цзиньяо отстоял всю очередь сам и доставил их в термосумке ещё тёплыми.
В тот же день Вэнь Сяо съел один из пончиков, угощённый Чжоу Чжи, за что удостоился от Цзиньяо уничтожающего взгляда.
После этого Цзиньяо три дня объявлял Чжоу Чжи бойкот.
В марте седьмого года открылся Берлинский кинофестиваль.
В основную конкурсную программу вошли две картины с китайскими актёрами: «Лягушка» с Нянь Цзиньяо и «Красный, жёлтый без синего» с Вэнь Сяо.
В том же месяце индустрию сотряс скандал: Вэнь Сяо задержали по подозрению в употреблении наркотиков.
Тогда же «Лягушка» загребла одиннадцать наград Берлинского кинофестиваля, включая «Золотого» и «Серебряного медведя».
Первого апреля седьмого года, в День дурака.
Новоиспечённый триумфатор Нянь Цзиньяо с триумфом вернулся на родину.
Вэнь Сяо покончил с собой у себя дома, приняв смертельную дозу снотворного.
Чжоу Чжи попал под тотальный бан в индустрии развлечений.
И на этом...
Чжоу Чжи и Вэнь Сяо разлучила смерть.
А Чжоу Чжи и Нянь Цзиньяо разошлись навсегда.
— Ха-а-а!..
Чжоу Чжи судорожно глотнул воздух и мгновенно распахнул глаза. Лоб был покрыт липким холодным потом.
Он сел на кровати и несколько минут сидел неподвижно, приходя в себя.
Шторы оставались раздвинуты. В синеве ночи бледным янтарём мерцала луна.
Сжав ладонью суматошно колотящееся сердце, Чжоу Чжи тяжело дышал. Повернув голову, он разглядел в лунном свете спящего на маленькой кушетке ребёнка.
Малыш мерно посапывал — эти короткие звуки словно расставляли запятые в рваном дыхании Чжоу Чжи.
Щёки мальчугана алели пухлыми розоватыми складочками, похожими на пышные сдобные булочки.
Пульс постепенно выровнялся. Чжоу Чжи взъерошил волосы; в груди всё ещё стоял тяжёлый ком, а к горлу подступала тошнотворная сладость. Странное, опустошающее чувство — будто сердце, хотя и стучало, давно истлело, превратившись в пустую оболочку.
Насупившись, он сгрёб со стола пачку сигарет с телефоном и вышел на балкон.
Его движения были куда привычнее и ловкое, чем тогда, в воспоминаниях — сигареты давно заменяли ему кислород.
Зажав сигарету губами, он прикрыл огонёк зажигалки ладонью от ветра.
Во рту стояла горечь с едким привкусом прелой травы.
Чжоу Чжи тяжело вздохнул, выдохнув через нос две струйки дыма.
Прохладный ветер ерошил волосы. Чжоу Чжи прищурился. В сигаретном дыму даже родинка у глаза казалась горькой.
Мать в детстве любила повторять: у кого есть родинка у глаза, тот в прошлой жизни пролил тысячи слёз.
Потому в этой жизни Чжоу Чжи почти не плакал.
Он откинул голову назад, уставившись на спрятавшуюся за облаками луну, и в изнеможении прислонился спиной к прохладному стеклу.
Дрожащими пальцами он зажёг экран смартфона.
Искать ничего не требовалось — эта хронология въелась в память намертво. Точно выбрав нужный фрагмент, он опустил руку.
Дым медленно оседал, а в памяти всплывали кадры фильмового фрагмента...
Бай Го ни с кем не делился замыслом убить Лю Гохуна.
Хань Цзиндун заприметил неладное и увязался за ним до самой Студии Синьсинь.
Ясная луна зашла за тучу, скрыв юные лица Бай Го и Хань Цзиндуна.
Хань Цзиндун цеплялся за него, пытался остановить, но жесты во тьме бессильны. Он лишь мычал:
— А-а! А-а-а!
— Тсс, немой, ты чего приплёлся? — за пазухой у Бай Го лежал кинжал. Обернувшись, он недовольно сверкнул глазами.
Хань Цзиндун мёртвой хваткой вцепился в его рукав.
Поднялся шум, на верхнем этаже залаяла собака.
Бай Го пришлось втянуть его внутрь.
В полумраке студии висела мутная пелена, сглаживавшая углы и превращавшая силуэты в тёмные тени.
Хань Цзиндун начал сбивчиво жестикулировать, пытаясь выяснить, что происходит.
В темноте Бай Го ничего не видел и, раздосадованный, перехватил его ладони.
Немой говорит руками, глухой слышит губами.
Зажав руки Хань Цзиндуна и прильнув к его губам, Бай Го заставил его умолкнуть. В тишине раздалось только тяжёлое дыхание.
В этот раз на Бай Го не было платья.
Он теснил Хань Цзиндуна назад. За окном трепетали ветви гинкго.
Казалось, они несближаемо несутся в ночном поезде: они отступают назад, а мир мчится вперёд.
Со скрипом сдвинулся стол. Хань Цзиндун опустился на деревянный настил.
Бай Го целовал его губы, глаза, подбородок, нос, шею, кадык.
Он порхал, точно лесной олень, ласково скользя вниз, расстёгивая его школьную форму и сдёргивая брюки.
Во тьме разносились смутные звуки.
Хань Цзиндун нервно сжал его плечи, но Бай Го мягко отстранил его руки.
Бай Го опустился ниже. Горячее дыхание обожгло кожу.
По животу Хань Цзиндуна пробежала дрожь.
Обычно это Хань Цзиндун ублажал Бай Го, тот никогда не делал ничего подобного.
Хань Цзиндун тяжело задышал. Слыша его всхлипы, Бай Го довольный ухмыльнулся, а затем коснулся языком его плоти, прикусывая и лаская его неопытное тело.
Объектив камеры хаотично задрожал, ловя в сумерках белёсые изгибы двух юношеских тел. Ноги Хань Цзиндуна медленно взмыли на плечи Бай Го; тот подался вперёд, прижимая его колени к груди.
Слуховой аппарат Хань Цзиндуна давно слетел и звякнул об пол.
Камера взяла крупный план: с подбородка Бай Го сорвалась прозрачная капля пота.
Губы Бай Го шевельнулись:
[Хань Цзиндун]
Хань Цзиндун не слышал и не видел его слов, но слабо кивнул.
За окном пронёсся ветер.
Наступило утро. У входа в переулок стайка ребятишек со смехом пела считалочку, подбирая опавшие плоды гинкго.
В переулок вошёл Лю Гохун, мурлыча себе под нос.
Бай Го всё ещё спал на сдвинутых столах.
Хань Цзиндун тихо открыл глаза. На его бледной коже алели пятна, подобные распустившимся под утро цветам сливы.
Опёршись на локти, он любовался спящим Бай Го.
Слухового аппарата на нём не было, и шагов Лю Гохуна он не услышал.
И лишь когда страшный удар сбил его на пол — металлическая табуретка врезалась прямо в голову, — он пришёл в себя.
Бай Го вскочил, увидав текущую по виску Хань Цзиндуна кровь, выхватил спрятанный кинжал и бросился на Лю Гохуна.
Тот не успел уклониться — лезвие вошло прямо в грудь.
Обезумев от ужаса, Бай Го разжал пальцы. Лю Гохун медленно оседал на бетонный пол.
Кровь растекалась по серому цементу тёмной лужей.
Горячая рука сжала ладонь Бай Го. Весь алый, Хань Цзиндун вырвал у него нож и указал на дверь:
— У-а! А-а!!
— У... и...
Его речи не разобрать — лишь по жестам можно было понять смысл.
Субтитры на экране вспыхнули чёрным на кровавом фоне:
[Уходи]
Он вытолкал Бай Го наружу и захлопнул дверь.
Лишь когда дверь захлопнулась, Бай Го опомнился и побежал по переулку, крича во всё горло:
— Помогите! Полиция! Скорую!
Хань Цзиндун покачнулся, с трудом поднял красное платье, обтёр окровавленную рукоять и сжал её вновь.
Задыхаясь, он подполз к Лю Гохуну и лёг рядом.
На полу теперь покоились две лужи.
Угасающим взглядом Хань Цзиндун смотрел в потолок.
В памяти ни с того ни с сего всплыл вопрос, заданный им на рассвете:
[Ты считаешь меня женщиной?]
Бай Го тогда лишь усмехнулся, посчитав вопрос глупым, прикурил сигарету и ничего не ответил.
Бай Го бежал изо всех сил. В небе кружило вороньё, а из Переулка Удачи выпорхнула белая птица.
А дети на улице всё пели незамысловатую песенку:
«Сбей с гинкго белый плод — палкой кай.
Жёлтый лист опадёт — мякоть дай.
Топ-топ-хлоп, топ-топ-хлоп!
Плачет Богиня, пробуя плод...»
Экран смартфона погас.
Мрак снова поглотил всё вокруг.
И вдруг, совершенно не к месту, в памяти Чжоу Чжи всплыло давнее, почти стёршееся воспоминание.
Тот вечер в Лас-Вегасе, когда они шли по побережью, залитому закатным янтарём.
Чжоу Чжи позволял ему вести себя за руку.
Переплетя пальцы, Цзиньяо ребячливо размахивал их соединёнными руками, а в другой с гордостью разглядывал только что проштампованное свидетельство.
— Это же абсолютно несерьёзно, — с кроткой улыбкой поддразнивал его Чжоу Чжи. — Разве так заключаются браки?
— А как иначе? Как принято у тебя на родине? — Цзиньяо склонил голову ему на плечо и лукаво взглянул снизу вверх.
— У нас... — протянул Чжоу Чжи.
Цзиньяо капризно надул губы, недовольный паузой.
Но Чжоу Чжи внезапно остановился и повернулся к нему.
Закатное солнце зажигало в его тёмных зрачках золотистые искры. В них отражался весь силуэт Цзиньяо.
Родинка у глаза дёрнулась, изящный разрез разгладился, и Чжоу Чжи чеканно, со всей торжественностью произнёс:
— С тремя сватаньями и девятью дарами. Со всеми почестями и по закону предков.
http://bllate.org/book/36764/4780494
Готово:
